Печка | Турбо

К вечеру квартира Турбо превратилась в штаб. Тесная кухня, пропахшая чаем и тревогой, вместила всех, кто стал за эти месяцы больше чем просто пацанами с района.

Суворов пришёл первым. Он больше не был бледным пленником — в его движениях чувствовалась прежняя пружинистая сила, а взгляд обводил собравшихся с холодной оценкой командира. Он молча кивнул Ясе, задержав взгляд на её спокойном лице, и сел в угол, откуда было видно всех.

Зима уже был здесь. Он не суетился, не говорил лишнего — просто сидел у окна, перебирая в пальцах чётки, и ждал.

Ералаш влетел первым из «команды» — возбуждённый, с горящими глазами.
— Ну чо, говорили, заваруха? Я сгонял, посмотрел обстановку. У них там двое на подходах, сняли хату в соседнем доме, следят. Ждут ночи.
— Откуда знаешь? — резко спросил Суворов.
— Так я ж с ихним наблюдателем в домино резался во дворе, — осклабился Ералаш. — Он думал, я лох простой. А я ему проиграл специально, он расслабился и ляпнул про «сегодня работёнка будет». Я сразу к вам.

Фантик вошёл тихо, как тень, и встал у двери, не присаживаясь. Пальто притащил огромный термос и куль с бутербродами — «чтоб не голодать, дело серьёзное». Козырь просто появился в дверном проёме, заполнив его своей массой, и молча кивнул.

Аня сидела на диване в комнате, прижимая к себе пластилинового пса, которого слепил Марат. Сам Марат был рядом с ней — не как пацан с района, а как старший брат, готовый закрыть собой. Суворов, перед уходом, подошёл к ним.
— Держи её, — коротко сказал он брату. — И себя держи. Если что — уводите через чёрный ход к Зиме домой. Там схрон.
— Я не брошу вас, — вскинулся Марат.
— Ты не бросаешь. Ты прикрываешь самое важное, — Суворов положил руку ему на плечо. — Это тоже бой. Самый ответственный.

Марат сглотнул, кивнул и придвинулся к Ане ближе.

Яся наблюдала за этой сценой из кухни, и сердце сжималось от гордости за этого мальчишку, который ещё недавно был просто нагловатым братом Адидаса, а сейчас становился мужчиной.

---

Когда все собрались, Суворов закрыл дверь на кухню и обвёл взглядом присутствующих.
— Значит так. Времени мало. Адмирал решил играть по-крупному. У него двое серьёзных людей с оружием. Не пацаны — бывшие уголовники, которым терять нечего. Их задача — взять меня. Или, если не выйдет, — он посмотрел на Ясю, — сделать больно тем, кто мне дорог. Он знает про всех. Про Аню. Про Ясмину. Про вас.

Тишина стала звенящей.
— Мы не будем ждать, — продолжил Суворов. — Мы ударим первыми. Но не кулаками. Умом.

Он перевёл взгляд на Ясю. Она сидела за столом, прямая, как струна, и в её руках была та самая папка, с которой она когда-то пришла к Бухгалтеру. Только теперь там были не пустые бумаги.

— У меня есть козырь, — тихо сказала она. — Фантик, ты сможешь выйти на человека, который ведёт дела Адмирала? Не на него — на его бухгалтера?
Фантик кивнул, не удивляясь вопросу.
— Есть один. Он не в курсе наших разборок, просто бумажки ворочает.
— Отлично. У него на руках документы о нелегальных сделках «Портовых» с одним заводом. Если эти бумажки попадут куда надо — Адмирал сядет не за наши разборки, а за экономические преступления. Это надолго и без шанса выйти.

— А если не сядет? — спросил Ералаш.
— Тогда у нас есть второй план, — Яся улыбнулась, но в улыбке не было тепла. — Сын Адмирала. Он не в курсе дел отца, но очень дорожит своей репутацией в институте. Я с ним знакома. Он учится на курс младше. И он не знает, что его папаша — бандит. Думает, бизнесмен.

Суворов присвистнул.
— Ты хочешь выйти на него?
— Я хочу, чтобы он узнал правду. Не от нас — от газет. У меня есть подруга в университетской многотиражке. Если завтра выйдет статья «Сын портового магната не знает об уголовном прошлом отца» — это будет удар по самому больному. Адмирал не переживёт, если сын от него отвернётся. Это сломает его сильнее любой пули.

В комнате повисло молчание. План был безумным, дерзким и... совершенно в духе Ясмины. Бить не в лоб, а в самое уязвимое место.

— А если он пошлёт своих сегодня ночью? — спросил Пальто. — Статья завтра не поможет, если нас сегодня перережут.
— Затем и нужны вы, — вступил Валера. — Мы не будем ждать их в квартире. Мы выйдем к ним сами. Не биться — обозначить себя. Показать, что мы знаем про их планы. Что у нас тоже есть люди. И что если они тронут кого-то из нас — завтра на каждого из них будет заявление в прокуратуру с показаниями того самого бухгалтера. Фантик, ты успеешь его убедить?

Фантик усмехнулся.
— У меня с ним разговор будет короткий. Или он помогает нам, или я сливаю в милицию его левые схемы. Он выберет помощь.

Суворов поднялся.
— Значит, так. Делимся. Ералаш, ты идёшь к дому, где сидят наблюдатели. Твоя задача — создать шум ровно в полночь. Чтобы они отвлеклись. Фантик — ты идёшь к бухгалтеру прямо сейчас. Пальто, прикроешь его. Козырь — ты с Турбо и Ясминой здесь. Если что — ты стена. Зима, ты с Маратом и Аней уходишь в схрон. Если до трёх ночи не вернёмся — везёшь их к моим людям в пригород.

Зима хотел возразить, но Яся остановила его взглядом.
— Ты нужен им там, Вахит. Аня тебе доверяет. И Марат. Это не менее важно, чем здесь.

Зима посмотрел на неё долгим взглядом и медленно кивнул.

---

Когда все разошлись по своим задачам, в кухне остались только Валера, Яся и Козырь, молчаливо застывший у двери.

Валера подошёл к Ясе, взял её лицо в ладони.
— Ты понимаешь, что если что-то пойдёт не так...
— Если что-то пойдёт не так, — перебила она, — то я хотя бы попыталась. Не отсиживалась в углу. Я не для того прошла весь этот ад, чтобы в решающий момент спрятаться.

Она прижалась к его груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как мотор.
— Син минем көчем, — прошептал он ей в макушку. (Ты моя сила.)
— Ә син минем йөрәк, — ответила она. (А ты моё сердце.)

За стеной, в комнате, Марат что-то тихо рассказывал Ане, и иногда долетал её тихий смех. В этом смехе была вся правда того, за что они сейчас собирались драться. Не за универсам. Не за понятия. За этот смех. За эту тишину. За право просто жить.

Часы показывали десять вечера. До полуночи оставалось два часа. Город за окном тонул в снегопаде, и в этом белом безмолвии вызревала буря, которая должна была либо сжечь их дотла, либо закалить навсегда.