Печка | Турбо

ВАЛЕРИЙ (ТУРБО)

Все шло по плану. Слишком по плану. Встреча с пацанами из Сухой реки была назначена на пустыре за старым заводом. Я оставил Аню с Ясминой, бросив на прощание сухое: «Занятия до восьми». Она кивнула, ничего не спросив. В ее глазах я прочел то самое понимание, которое бесило меня больше любой дерзости. Она знала. Знала, куда я иду и что там может случиться.

Пустырь. Холодный ветер гнал по земле рваные клочья тумана. Они стояли стеной — человек десять, с мутными, злыми глазами. Разговор не клеился с первых секунд. Оскорбления, плевки в нашу сторону, откровенные провокации. Я чувствовал, как у меня за спиной пацаны напряглись, как сжимаются кулаки у Зимы.

И тут из их рядов вышел костлявый парень с шрамом через всю щеку.
— А что, Турбо, твою сестренку все та же училка похаживает? Та, что на татарском лопочет? Говорят, она ничего такая...

Все произошло в одно мгновение. Белая, холодная ярость затопила мозг. Границы, правила, дипломатия — все это перестало существовать. Прозвучал хруст, когда мои костяшки встретились с его зубами, и потом все понеслось в кровавом вихре. Крики, свист заточек, глухие удары. Я бил слепо, яростно, пытаясь выбить из них все, даже память о тех словах.

Какой-то отрывок. Чей-то крик: «Турбо, берегись!» Резкая, жгучая боль в боку. Я споткнулся, но на ногах удержался. Ответный удар, и тот, кто подкрался, с хрипом осел на землю.

Потом сирены. Резкие, пронзительные. Как по команде, все разбежались в разные стороны. Я, прижимая ладонь к сочащемуся кровью боку, побежал вместе с Зимой через знакомые дворы. Боль была острой и четкой, но адреналин еще гнал меня вперед.

Мы вломились в гараж, тяжело дыша. Зима запер дверь на щеколду.
— Ранен? Где?

Я расстегнул куртку. На белой майке расплывалось алое пятно. Неглубокий, но длинный порез. Зима, бледный, бросился к аптечке.

— Дурак! — кричал он, доставая бинты и йод. — На что ты полез один! Их же было десять!
— Они про Аньку... про Ясмину... — выдохнул я, прислоняясь к холодной стене.

Зима лишь покачал головой, прижимая пропитанную йодом тряпку к ране. Я вскрикнул от жгучей боли.

Нужно было добраться до дома. Сейчас. Вид у меня был видный, в крови, куртка испорчена. Идти по улице нельзя. Вызвать такси — светиться.

— Доедешь на моей, — мрачно сказал Зима, достав ключи от своего «Запорожца». — До двора довезу. Дальше сам.

Он довез меня до нашего дома, до самого подъезда. Было без пяти девять. Я, стиснув зубы, выбрался из машины и, согнувшись, побрел к парадной. Каждый шаг отзывался огненной болью в ребрах. Главное — добраться до квартиры. Переодеться. Убрать следы.

Я вставил ключ в замок, моя рука дрожала. Дверь открылась.

И я застыл на пороге.

В гостиной, при свете настольной лампы, сидела Ясмина. Она не ушла. Она ждала. На столе перед ней лежала раскрытая тетрадь Ани, а в ее руках был учебник. Услышав скрип двери, она подняла голову.

Испуганный крик застрял у нее в гороле. Ее глаза, широко раскрытые, с ужасом скользнули по моему лицу, по окровавленной куртке, по руке, все еще прижимавшей рану.

— Валерий... — прошептала она, вскакивая. Все ее холодное достоинство, вся твердость испарились в одно мгновение. Передо мной была просто испуганная девушка.

— Аня... — сипло выговорил я, пытаясь выпрямиться. — Где Аня?
— Спит... Я уложила ее... — она медленно приближалась ко мне, будто к раненому зверю. — Что с тобой? Боже мой... ты истекаешь кровью...

— Ничего... пустяк, — я попытался отстраниться, но зашатался. Она подхватила меня, подставив свое плечо. От нее пахло книгами и каким-то цветочным мылом. Чистым, незнакомым.

— Пустяк? — ее голос дрожал. Она повела меня на кухню, усадила на стул. Ее пальцы, быстрые и ловкие, расстегнули мою окровавленную куртку. Увидев окровавленную майку и темную, сочащуюся рану, она ахнула, прикрыв рот ладонью. — Это нужно обработать! Немедленно!

Она не спрашивала, что случилось. Не читала нотаций. Она метнулась к ванной, и через мгновение вернулась с тазом с теплой водой, чистым полотенцем и нашей, заботливо собранной Зимой, аптечкой.

— Дай я, — приказала она, и в ее голосе снова появились стальные нотки.

Она работала молча, сосредоточенно. Смоченной в перекиси тряпкой она осторожно промывала порез. Я шипел от боли, впиваясь пальцами в сиденье стула.
— Потерпи, — тихо сказала она, и ее дыхание касалось моей щеки. — Син нык, син чыдамлы. (Ты сильный, ты терпеливый.)

Эти слова на татарском, сказанные шепотом, прозвучали не как вызов, а как молитва. Как поддержка. Она наложила повязку, закрепляя бинт уверенными движениями. Ее руки были удивительно нежными.

Когда все было закончено, она отступила на шаг, вытирая свои испачканные в моей крови пальцы о полотенце. Она была бледной, но смотрела на меня прямо.

— Теперь ты понимаешь? — тихо спросила она. Ее глаза блестели на мокром от слез лице. — Мин аның өчен куркамым түгел. Мин аның белән нәрсә булырга мөмкин икәнлегеннән куркам. (Я боюсь не за нее. Я боюсь того, что может с ней случиться.)

И тут я все понял. Понял до конца. Ее упрямство, ее уроки, ее попытки научить Аню думать — все это было не из желания досадить мне. Это была ее оборона. Ее единственный способ защитить девочку от этого мира, от моей жизни. От крови, которая могла в любой момент хлынуть на страницы ее учебников.

Я смотрел на нее — на эту хрупкую, но несгибаемую девушку с моими кровью на руках и слезами на щеках. И впервые за много лет почувствовал не злость, а что-то другое. Острую, режущую боль вины. И странное, щемящее чувство благодарности.

Она собрала свои вещи, все так же не глядя на меня.
— Я приду завтра, — сказала она у двери. — Если, конечно, вы еще в живых будете.

И вышла.

Я остался один в тихой квартире. Слышно было, как за стеной посапывает Аня. Я смотрел на аккуратную повязку на своем боку и чувствовал на коже прикосновение ее пальцев. Мир рушился. И впервые за долгое время я не пытался его удержать. Потому что понял — он был неправильным с самого начала.