Глава 6. Своя
ВАЛЕРИЙ (ТУРБО)
Гараж гудел, как улей перед грозой. Предстоял серьезный разговор с пацанами из Сухой реки, и воздух был наэлектризован ожиданием драки. Я проверял заточку, когда дверь скрипнула и в проеме показался Зима. Лицо у него было неспокойное.
— Турбо, тут дело, — кивнул он мне в сторону.
Я вышел, ожидая услышать новости о противнике. Но за углом, прижавшись к стене, стояла Яся. Не Ясь, а именно Яся. Высокая, прямая, в своем длинном пальто. В руках она сжимала портфель с книгами так, будто это был щит.
Увидев меня, она выпрямилась еще больше.
— Аня в музыкальной школе, до семи, — отчеканила она, без приветствия. — У меня срочное дело в институте. Отвести не успеваю. Заберите ее вы.
Я уставился на нее. Время — без пятнадцати четыре. Через полчаса здесь начнется серьезная движуха.
— Ты в своем уме? Сейчас тут... — я мотнул головой в сторону гаража.
— Я не слепая, вижу, что у вас тут собрание, — парировала она, и в ее глазах вспыхнули знакомые искры. — Сезнең дөньягызда катнашуын теләмим, ләкин минем дөньямымда да эшләр бар. (Я не хочу участвовать в вашем мире, но и в моем мире тоже есть дела.)
От этих непонятных, шипящих слов меня будто обожгло. Она говорила на татарском. Намеренно. Показывая, что есть другой мир, в котором я — чужой.
— Говори по-русски, — буркнул я.
— Я сказала все, что хотела, — она не отводила взгляда. — Аня ваша сестра. Ваша ответственность. В семь. Не опоздайте.
И она развернулась, чтобы уйти. В этот момент из гаража, шумно споря, вывалились несколько пацанов, включая Вову Адидаса и Марата. Увидев девчонку, да еще и такую яркую, они замолчали, оценивающе ее оглядывая.
Марат свистнул.
— Турбо, а это кто? Не представляешь?
Я видел, как напряглась Яся, но она не сбежала. Напротив, она повернулась к ним, и ее подбородок гордо вздернулся.
— Ясмина, — представилась она четко, полным именем, глядя поверх их голов. — Исемем Ясмина. Сезнең очрашуыгызга комачаулаганлыгыма гафу итәгез. (Меня зовут Ясмина. Простите, что помешала вашей встрече.)
Вова Адидас, обычно невозмутимый, поднял бровь. Марат засмеялся.
— Ясмина! Звучит! А что, Турбо, ты теперь и с интеллигентией водишься?
Жар ударил мне в лицо. Она стояла, как на параде, чужая, непонятная, и вся наша пацанская бравада разбивалась о ее холодное достоинство. Она влезла в мой мир, в самое его пекло, и говорила на языке, который мы все понимали с детства, но который в наших устах звучал только матом и угрозами.
— Она няня, — коротко бросил я, чувствуя, как злость закипает во мне. — К Аньке.
— А, — протянул Адидас, его взгляд стал пристальным и любопытным. — Та самая.
— Ул үзе дәресләр бирә, әйе, — вдруг сказала Яся, глядя прямо на Вову. (Та самая. И уроки преподает, да.)
И снова этот язык. Она делала это нарочно. Отделяла себя. Показывала, что она не из наших, что у нее свои правила, своя территория.
— Заткнись и проваливай, — прошипел я ей, делая шаг вперед.
Она посмотрела на меня — не со страхом, а с каким-то странным, почти жалостливым пониманием.
— В семь, Валерий Николаевич. Аны онытмагыз. (Не забудьте о ней.)
И она ушла. Так же прямо и бесшумно, как и появилась.
В гараже на секунду воцарилась тишина, которую потом взорвал хохот Марата.
— Ну ты даешь, Турбо! Нянька у тебя с перцем! «Исемем Ясмина»! Хах!
Даже Адидас усмехнулся.
— Бойкая. Сестренку, говоришь, учит? На татарском?
— Заткнитесь все, — рявкнул я, чувствуя, как горит лицо. — О деле думайте.
Но думать о деле не получалось. Перед глазами стояла она — Ясмина. Не Яся, а именно Ясмина. Которая пришла в самое логово волков и не дрогнула. Которая говорила на языке моих предков, чтобы подчеркнуть, как далека она от моей жизни. И которая, черт возьми, была права — Аня была моей ответственностью.
В шесть сорок пять, к удивлению пацанов, я поднялся.
— Мне надо.
— Куда? Сейчас же все начнется!
— Надо и все! — отрезал я. — Зима, ты за старшего.
Я вышел на холодный воздух и зашагал к музыкальной школе. В голове стучало: «Ясмина... Исемем Ясмина...»
Она не была тихоней. Она была бурей. Бурей с дипломом педагога и знанием татарского. И эта буря только что вломилась в мой мир и показала, что у нее есть сталь. Та самая сталь, которую я уважал.
И это бесило меня больше всего. Потому что сквозь злость пробивалось странное, непривычное чувство — уважение.