Глава 4. Крепость
От его квартиры осталось ощущение... натянутой струны. Тишины, в которой слишком громко звучало мое собственное сердце. «Турбо». Теперь у этого прозвища было лицо. Суровое, с колючим взглядом и руками, которые, кажется, даже в покое не знали, куда себя деть. Он смотрел на меня так, будто я была минным полем, на которое ему предстояло ступить.
И эта девочка. Аня. С большими, слишком взрослыми для семи лет глазами. Она не пряталась за брата, не капризничала. Она изучала меня. Молча. Это был самый тихий допрос в моей жизни.
На следующий день, без пятнадцати три, я стояла у ворот ее школы. Дети высыпали на улицу галдящим, пестрым потоком. Среди них было легко заметить Аню — она шла одна, не спеша, с огромным портфелем, казавшимся почти больше ее самой.
— Привет, — сказала я, подходя.
Она взглянула на меня, кивнула и молча протянула руку. Ее маленькая ладонь лежала в моей холодной и неуверенной. Так мы и пошли.
Дорога до дома прошла в молчании. Я пыталась расспросить ее про школу, про друзей, но получала в ответ лишь односложные «да», «нет», «нормально». Ее молчание было не грубым, а... осторожным. Как будто она проверяла меня на прочность.
Квартира встретила нас тем же строгим порядком, что и вчера. Чисто, почти стерильно. Никаких лишних вещей, только самое необходимое. Как казарма. Или камера.
— Хочешь есть? — спросила я, пытаясь освоиться на чужой, идеально чистой кухне.
— Можно.
— Что любишь?
— Что дадут.
От этого безразличия стало грустно. Я сварила ей суп, разогрела котлеты. Она ела аккуратно, не проронив ни крошки. Потом молча принялась за уроки. Я сидела рядом, наблюдая, как она выводит буквы в прописи — старательно, с недетским упорством.
— Твой брат... — начала я осторожно, когда она закрыла тетрадь. — Он всегда такой... серьезный?
Аня подняла на меня глаза.
— Валера всех защищает. Он сильный.
— А... он часто дома бывает?
— Когда может. Он много работает.
«Работает». Я представила гараж, пацанов, скупые разговоры Зимы. Это была их «работа».
Вдруг Аня спрыгнула со стула и подошла к полке. Она достала потрепанную фотографию.
— Это наша мама, — сказала она тихо.
На снимке была улыбающаяся женщина с добрыми глазами. И маленький Валера, лет десяти, с уже серьезным, не по-детски суровым взглядом.
— Она очень красивая, — прошептала я.
— Да, — Аня прижала фотографию к груди. — А Валера на нее похож.
В этот момент ключ повернулся в замке. Я вздрогнула, будто пойманная на чем-то запретном. Вошел он. Турбо. Он остановился на пороге, окинул взглядом комнату — все ли в порядке. Его взгляд скользнул по мне, по Ане, по фотографии в ее руках. Что-то дрогнуло в его строгом лице.
— Все нормально? — спросил он своим низким голосом.
— Да, — ответила я, и голос мой прозвучал чуть хрипло. — Уроки сделали. Поели.
Он кивнул, прошел на кухню, открыл холодильник. Я видела, как он смотрит на кастрюлю с супом, на чистую плиту. Искал следы моей чужеродности, моего неумения.
— Спасибо, — не глядя на меня, бросил он через плечо.
Это было неожиданно.
Пока он ужинал, я собралась уходить. Аня, обычно молчаливая, вдруг подошла ко мне.
— Ты завтра придешь?
В ее голосе была не надежда, а скорее... проверка.
— Приду, — улыбнулась я ей. По-настоящему, впервые за этот день.
На пороге Турбо протянул мне деньги. Аккуратно сложенные купюры.
— На завтра. На продукты.
— Спасибо, — взяла я. Наши пальцы не коснулись.
Он кивнул и закрыл дверь.
Я шла по темной улице, сжимая в кармане деньги. Его крепость была неприступной, полной невысказанных правил и тихой тоски. Но сегодня я увидела в ней не только стены. Я увидела фотографию на полке. И девочку, которая спросила, приду ли я завтра.
И поняла, что хочу прийти. Не из-за денег. А потому что за этими стенами, под маской силы и суровости, скрывалось что-то хрупкое. Что-то, что нуждалось не только в защите, но и в простой человеческой теплоте. Которой, кажется, в этой крепости не было очень давно.