Фридрих Шиллер. Разбойники

Корчма на границе Саксонии.

Карл Моор, углубленный в чтение. Шпигельберг пьет за столом.

Карл Моор (закрывает книгу). О, как мне гадок становится этот век
бездарных борзописцев, когда я читаю в моем милом Плутархе* о великих мужах
древности.
Шпигельберг (продолжая пить, ставит перед ним стакан). Почитай-ка лучше
Иосифа Флавия!*
Карл Моор. Сверкающая искра Прометея погасла. 'Ее заменил плаунный
порошок - театральный огонь, от которого не раскуришь и трубки. Французский
аббат утверждает, что Александр был жалким трусом; чахоточный профессор, при
каждом слове подносящий к носу флакончик с нашатырем, читает лекции о силе;
молодчики, которые, единожды сплутовав, готовы тут же упасть в обморок от
страха, критикуют тактику Ганнибала*; желторотые мальчишки выуживают фразы о
битве при Каннах* и хнычут, переводя тексты, повествующие о победах
Сципиона*.
Шпигельберг. Это называется скулить по-александрийски.
Карл Моор. Недурная награда за пот, лившийся с вас в битвах: вы живете
теперь в гимназиях, и школьники нехотя таскают в ранцах ваше бессмертие!
Недурное вознаграждение за щедро пролитую кровь - пойти на обертку грошовых
пряников в лавке нюрнбергского торгаша или, в случае особой удачи, попасть в
руки французскому драматургу, который поставит вас на ходули и начнет
дергать за веревочки! Ха-ха-ха!
Шпигельберг (пьет). Почитай-ка Иосифа, прошу тебя.
Карл Моор. Пропади он пропадом, этот хилый век кастратов, способный
только пережевывать подвиги былых времен, поносить в комментариях героев
древности или корежить их в трагедиях. В его чреслах иссякла сила, и людей
плодят теперь с помощью пивных дрожжей!
Шпигельберг. Нет! Чая, братец, чая!
Карл Моор. Они калечат свою здоровую природу пошлыми условностями,
боятся осушить стакан вина: а вдруг не за того выпьешь, подхалимничают перед
последним лакеем, чтобы тот замолвил за них словечко его светлости, и травят
бедняка, потому что он им не страшен; они до небес превозносят друг друга за
удачный обед и готовы друг друга отравить из-за подстилки, которую у них
перехватили на аукционе. Они проклинают саддукея* за то, что неусердно
посещает храм, а сами подсчитывают у алтаря свои ростовщические проценты;
они преклоняют колена, чтобы попышнее распустить свой плащ, и не сводят глаз
с проповедника, высматривая, как завит у него парик; они падают в обморок,
увидев,, как режут гуся, и рукоплещут, когда их конкурент обанкротится на
бирже. Как горячо жал я им руку: "Один только день!" Тщетно: "В тюрьму,
собаку!" Мольбы, клятвы, слезы!.. (Топая ногой.) О, силы ада!
Шпигельберг. И все из-за каких-то паршивых двух тысяч дукатов.
Карл Моор. Нет! Я не хочу больше об этом думать! Это мне-то сдавить
свое тело шнуровкой, а волю зашнуровать законами? Закон заставляет ползти
улиткой и того, кто мог бы взлететь орлом! Закон не создал ни одного
великого человека, лишь свобода порождает гигантов и высокие порывы.
Проникши в брюхо тирана, они потворствуют капризам его желудка и задыхаются
от его ветров! О, если бы дух Германа* восстал из пепла! Поставьте меня во
главе войска таких молодцов, как я, и Германия станет республикой, перед
которой и Рим и Спарта покажутся женскими монастырями. (Бросает шпагу на
стол и встает.)
Шпигельберг (вскакивая). Браво, брависсимо! Вот ты и дошел до моей
мысли! Я сейчас шепну тебе на ухо, Моор, то, что уже давно засело мне в
голову. Ты для такого дела самый подходящий человек! Пей, братец, пей! Что,
если нам объявить себя иудеями и восстановить Иудейское царство?
Карл Моор (хохочет во все горло). А! Я вижу, ты собрался вывести из
моды крайнюю плоть, потому что твоя уже сделалась добычей цирюльника?
Шпигельберг. Чтоб тебя, окаянный! Со мной и вправду случилась такая
оказия. Но признайся, что это хитрый и отважный план. Мы издадим манифест,
разошлем его на все четыре стороны света и призовем в Палестину всех, кто не
жрет свиного мяса. Там я документально доказываю, что