ГЛАВА 10
Кольская СОЗ, поселение у «Древа Памяти»
31 октября 2074 года
08:26
— Привет, тётя Карина...
Голос сорвался с губ Насти сам — тихий, неуверенный, голос той восьмилетней девочки, что когда-то бегала здесь босиком. Вся её военная выправка, вся броня из цинизма и приказов мгновенно рассыпалась в прах.
Карина стояла у ворот, и в её алых глазах, обычно отражавших лишь вечную, отстранённую печаль, бушевала настоящая буря — шок, радость, боль. Она медленно, почти неверяще, покачала головой.
— Настенька... — наконец выдохнула она, и в этом одном слове звучало столько тоски и тепла, что у Насти перехватило дыхание. — Господи, ну надо же... Львица выросла. Совсем.
Тишину нарушил радостный гул. Из-за частокола, из-за углов изб хлынули дети — греблины и ворки. Вслед за ними, не спеша, подошли взрослые. Они не ушли после отъезда Элеоноры, застыв в немом ожидании.
— Глянь-ка, Артём, — сипло проговорил седой ворк с топором в руках, и его багровая кожа сморщилась в подобии улыбки. — Настенька наша... Выросла, бесова дочка. В мать вся. Прямо вылитая Вера.
— В мать, — кивнул второй, прищурив единственный глаз. — Только взгляд... взгляд у неё Петькин, суровый. Глянь, как стоит — прямо как он перед совещаниями своими.
И тут из толпы вырвался молодой ворк, могучий, с кожей цвета запёкшейся крови.
— Настя! — проревел он, раскинув объятия, и прежде чем она успела среагировать, подхватил её в охапку, закружив, как перышко. — Помнишь, как мы с тобой за ягодами в сопки лазили? А ты упала в ручей! Ревела, блин, пол-лагеря сбежалось!
Он смеялся, и его смех был похож на грохот скатывающихся камней. Настя, ошеломлённая, инстинктивно обняла его, чувствуя под пальцами шершавую, горячую кожу. Этот простой, бесхитростный восторг растопил последние остатки льда.
— Отстань от девки, Гром, дурень! — крикнула пожилая воркша, подходя ближе и положила ладонь на плечо девушки. — Видишь, она с дороги, замерзла вся! Щёки-то белые. Дайте человеку выдохнуть!
Карина наблюдала за сценой, и на её усталых губах дрогнула та самая, редкая улыбка, что согревала их всех в детстве.
— Всё, всё, отпусти воительницу, — мягко сказала она, и великан послушно, почти по-детски, поставил Настю на землю. — Заходи, милая. Продрогла, небось, вся. В доме печь уже топится.
Она повернулась и пошла к своему дому, не сомневаясь, что гостья последует за ней. Настя, всё ещё оглушённая шквалом эмоций, покорно зашагала следом, чувствуя на себе десятки тёплых, любопытных взглядов.
Дом внутри был таким же, каким она его помнила: грубый деревянный стол, плетёные коврики, запах сушёных трав и старого дерева. Только теперь по углам стояли причудливые сплетения кристаллов Сребро, пульсирующие тусклым зелёным светом.
Карина, движением полным неспешной, хозяйственной грации, принялась подбрасывать в топку берёзовые поленья.
— Садись, — сказала она, и в этом не было приказа, лишь вековая, бабушкина забота. — Руки-то ледяные. Сейчас чаю настоим. — Она достала из буфета заветренный брикет травяного чая. — Элеонора в прошлый раз привозила. Говорит, в Москве теперь такой модный. Хотя, по мне, так наш с морошкой куда душевнее.
Они сидели за столом, и Карина, чья внешность не выдавала в ней ни единого года сверх Настиных лет, вела себя как самая заботливая старушка: подкладывала ей ломти хлеба с диковинным мёдом, следила, чтобы чашка не пустела.
— Ну, рассказывай, — говорила она, и её алые глаза смотрели на Настю с безраздельным вниманием. — Как Маша? Не перетруждается? Всё с этими своими ретортами и пробирками? А Светка... Элеонора говорит, в компьютерах стала настоящим дьяволом. В кого это она такая?
И Настя тонула в этом. Она смеялась, вспоминая, как они с Машей в детстве пытались подражать невозмутимой походке Карины и падали, спотыкаясь о корни у Древа. Рассказывала о Светиных проделках, опуская, конечно, вчерашний ужас.
Она снова была просто Настей. Сестрой, подругой. Мир сузился до тепла печи, вкуса чая и взгляда, который видел в ней не лейтенанта «Прометея», а ребёнка.
Но с каждым мгновением ком в горле рос. Она видела, как Карина ловко уводит разговор от любых намёков на её отца и пропавшую мать. Как замирает на секунду, услышав фамилию «Ковалевская». Пришло время.
— Тётя Карина, — начала Настя, отставляя чашку. Её голос вновь приобрёл стальные нотки командира. — Мне нужно спросить кое-что важное. О СОЗ. О том, что тут происходит на самом деле...
И в тот самый миг, когда слова готовы были сорваться с языка, резко и безжалостно завибрировала «Звезда-М». На полупрозрачном экране всплыло короткое, лаконичное сообщение, от которого кровь стыла в жилах:
«КОД 1-К. НАПАДЕНИЕ НА ОБЪЕКТ "СФЕРА-ЛЕНИНГРАД". МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ЖЕРТВЫ.»
Чашка с тёплым чаем выпала из её ослабевших пальцев и разбилась о пол. Осколки фарфора и тёмные брызги раскинулись по половикам. Мир, тёплый и безопасный, рухнул в одночасье.
Детство кончилось. Снова.
***
Заброшенный цех на выезде из Ленинграда, Пушкино
2 ноября 2074 года
03:17
Воздух в пустом цеху был ледяным и спёртым, пахнущим ржавым металлом, пылью и едкой сладостью горелой изоляции — шлейфом, тянувшимся от «Сферы». Украденная «Волга» с потёртыми номерами стояла у разбитых ворот, её двигатель остывал, издавая тихое, похожее на предсмертный хрип, пощёлкивание.
— Доволен? — голос Тани, сорванный до шёпота, вонзился в тишину острее любого клинка. — Я тебя спрашиваю, конченый!
Николай стоял посреди зала, недвижимый, как монолит. Его чёрный балахон был пропитан копотью и усеян тёмными, бурыми пятнами, въевшимися в ткань. Он не отвечал. Его единственный живой глаз был пуст и смотрел сквозь мир.
— Ты доволен?! — Таня рванулась вперёд, с размаху ударив его ладонями в грудь. Он качнулся, но не сдвинулся с места, будто врос в бетон. Из его кармана, на пол, упала "Звезда-М", которую Таня тут же, не задумываясь над своими действиями, подобрала. — Мы должны были взять данные! Всё! Не устраивать бойню, не...
В глазах снова всплыло видение: белые, как лунный свет, волосы, раскиданные по полу. Алые брызги на медной коже. И его взгляд — остекленевший, безумный, невидящий.
— Она была нам матерью! — её голос взорвался, сорвавшись в крик, в котором стоял ком жгучей, детской боли. — Она читала нам сказки! Сидела с тобой ночами, когда у тебя горел жар! А ты... ты её...
Слова застряли. В её руке, будто по собственной воле, оказался кунай. Лезвие, холодное и отточенное, упёрлось ему в горло, в ямку над кадыком. Кожа под сталью побелела.
— С меня хватит этой одержимости! Слышишь?! ХВАТИТ! Я не буду больше тащить на себе ни твой крест, ни твоё безумие!
Николай не дрогнул. Не отвёл взгляд. Его глаза наконец встретились с её глазами, и в них не было ни страха, ни злобы — лишь бездонная, всепоглощающая усталость.
— Давай, — его голос прозвучал тихо, хрипло, почти беззвучно.
Эта покорность оказалась последней каплей. Рука Тани дрогнула. Она с силой швырнула кунай в сторону. Сталь, звеня, отскочила от бетонного пола и закатилась в темноту.
— Иди к чёрту, — прошипела она, отступая на шаг. — Чтоб я тебя больше никогда не видела.
Таня резко развернулась и быстрыми, сбивчивыми шагами направилась к выходу, не оглядываясь. Дверь цеха с оглушительным лязгом захлопнулась, оставив Николая в полной, гробовой тишине.
На улице, под низким, беззвёздным небом, Таня прислонилась к ржавой стене, судорожно вздыхая. Всё тело тряслось от выплеснувшегося адреналина и сдавленных слёз. Она провела рукой по лицу, смахивая влагу с ресниц.
Где-то вверху, в небе, послышался нарастающий гул. Над цехом пролетело около десяти аэромобилей. Таня посмотрела наверх, засовывая руки в карманы. Пальцы одной руки сжали «Звезду» — единственную нитку, ведущую к их анонимному куратору. Пальцы другой наткнулись на сморщенный, почерневший огрызок яблока, который она берегла как талисман.
Она вытащила его, посмотрела на него. Из глаз снова хлынули слёзы, и в беззвучном крике Таня с силой швырнула огрызок в темноту — в зияющую пропасть цеха.
Тяжело дыша, она смотрела в темноту, пытаясь восстановить дыхание, успокоиться.
Сунув терминал в глубокий карман, Таня зашагала прочь от цеха.
Растворяясь в предрассветной мгле.
Одна.
***
Николай сидел на бетонном полу, спиной к холодной стене — в той самой позе, в которой его оставили. Тишина давила на уши, но она была ничто по сравнению с гулом, что стоял у него внутри — оглушительным рёвом боли, ярости и осознания.
Он не мог винить Таню. Ни на йоту. Каждое её слово было правдой. Он был одержимым уродом, который в слепой ярости растоптал последнее светлое воспоминание — последний мост в то прошлое, где они ещё были семьёй.
Он провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами шершавую, мёртвую ткань шрамов. Он хотел только одного — забыться. Стереть этот вечер. Этот день. Всю эту проклятую жизнь, что привела его в этот холодный, пустой ад.
Пальцы, движимые давним, отточенным рефлексом, развязали поясную кобуру. Он достал отцовский «Макаров» — старый, тяжёлый, пахнущий оружейной смазкой и пылью. Гравировка на рукоятке была стёрта до блеска в тех местах, где его пальцы сжимали оружие тысячи раз.
Он медленно, почти невесомо, поднёс пистолет к виску. Холодный металл обжёг кожу. Дрожи не было. Лишь всепоглощающая, почти уютная пустота.
Палец лёг на спусковой крючок, приняв привычное давление.
Снаружи прокричала ранняя птица.
***
Ленинград, НИИ «Сфера»
2 ноября 2074 года
05:07
Ещё до того, как шасси коснулись бетона, Настя увидела зарево над городом — и поняла: всё хуже, чем она думала.
«Сокол-7» приземлился на площадку на крыше с глухим стуком — будто выдохом усталой стальной птицы.
Внизу, у здания, которое за ночь превратилось из цитадели в руины, кипел рукотворный ад. Освещённое прожекторами, оно зияло чёрными провалами выбитых окон, как глазницы черепа. По периметру стояли не только бойцы «Прометея», но и военные из гарнизона, создавая второе кольцо оцепления. Бронетранспортёр с включённым глушителем связи перекрывал подъезд, а над головами тускло гудели беспилотники-разведчики — их красные точки-глаза метались по толпе.
Журналисты, как стая голодных птиц, рвались за оцепление, выкрикивая вопросы. Вспышки камер выхватывали из предрассветной мглы бледные, возбуждённые лица. Бойцы «Прометея», сцепив локти, держали стену; их лица под забралами были каменными. Где-то в стороне скандировали зеваки, привлечённые зрелищем.
Настя выпрыгнула из кабины. Её тут же встретил ледяной ветер с Невы — и Мария. Лицо подруги было серым от усталости, в глазах — та самая пустота, что остаётся после долгой ночи, проведённой рядом со смертью.
— Насть... — начала Маша, но та грубо махнула рукой.
— Кратко. Что здесь произошло?
— Двое. Прошли на удивление слаженно. Взорвали вход, потом — парковку, — Мария зашагала рядом с ней к выходу с крыши; голос её был монотонным, как зачитываемый протокол. — У входа нашли это.
Она протянула Насте прозрачный пакет. Внутри лежала чёрная нашивка: алая буква «А», заключённая в круг, вписанный в пятиконечную звезду.
— Астарот, — выдохнула Настя, сжимая пакет так, что костяшки побелели.
— Да. Но это не всё. Серверная... Её словно выжгли. Будто через систему пропустили энергоразряд чудовищной силы. Техники говорят, будто что-то во время взлома пошло не так, и система сгорела изнутри — даже резервные платы. Спецы пытаются что-то вытащить из охранных архивов, но надежды мало.
Они спустились в здание. Воздух внутри был густым и едким — гарь, пыль, озон и сладковатый, тошнотворный запах крови. Вестибюль представлял собой лунный пейзаж из обломков гранита, перекрученного металла и развороченной мебели. Стены были испещрены следами пуль и осколков.
Здесь царил чёткий, безэмоциональный хаос ликвидации последствий. Команды сапёров с миноискателями прочёсывали периметр; их приборы отрывисто пищали, находя неразорвавшиеся заряды. Группы оперативников в чёрном с цифровыми планшетами маркировали каждую улику — осколки, гильзы, следы взрывчатки — жёлтыми пластиковыми маркерами. Санитары в белых комбинезонах с красными крестами на боку осторожно грузили на носилки завёрнутые в чёрный целлофан тела, аккуратно обходя криминалистов, которые снимали отпечатки с уцелевших поверхностей. Воздух гудел от работы генераторов и отрывистых, лишённых эмоций радиопереговоров.
— Раненых уже эвакуировали, — тихо сказала Маша, обходя зияющую дыру в полу. — Дети... дети в шоке, но физически целы. С ними работают психологи.
Настя молча кивнула. Её взгляд скользил по разрушениям, считывая картину боя. Холодная ярость закипала у неё внутри.
— Элеонора? — спросила Настя, останавливаясь перед стеной, где алая полоса брызг контрастировала с бледным мрамором.
Мария отвела взгляд; пальцы её непроизвольно сжали рукав халата.
— Её нашли в комнате психологической разгрузки, — голос Маши сорвался на хриплый шёпот. — Насть... там были дети. Они видели. — Она сглотнула, пытаясь вернуть самообладание. — Множественные переломы, черепно-мозговая... следы удушения. Это был не бой. Это была... расправа.
Настя закрыла глаза. Перед ней всплыло лицо Элеоноры — медная кожа, белоснежные волосы, безмятежная улыбка.
Они уже спустились к главному входу, когда к ним, запинаясь, подбежал молодой техник с портативным терминалом.
— Товарищ Игатова! Товарищ Яцева! — голос его дрожал от возбуждения. — Мы... мы кое-что выцепили! Из резервного буфера на минус первом. Кадры обрывочные, но...
Настя молча взяла у него терминал. На экране — в плохом качестве, но с ужасающей чёткостью — был запечатлён Николай. Он шёл по коридору, его фигура окутана алым свечением, а шрамы пылали, как раскалённые угли. Лицо — искажённое безумием, которое она видела лишь однажды, в детстве, когда с ним впервые случился приступ неконтролируемой ярости.
Она провела пальцем по экрану. Новая запись: пустой, освещённый аварийными лампами коридор. И вдруг воздух задрожал, затрещал, как разрываемая ткань. На секунду проступил силуэт — словно проявленный на плёнке призрак. Татьяна. Её фигура была искажена, не в фокусе, будто смотрели сквозь струящийся воздух. Мгновение — и кунай в её руке, холодный и точный, с молниеносной скоростью полоснул по горлу молодого охранника. Он даже не успел испугаться, лишь широко раскрыл глаза от удивления, прежде чем захлебнуться собственной кровью. Затем она растворилась, будто её и не было, оставив за собой только падающее тело и тонкую алую струйку на стене.
Настя замерла. Мир сузился до этого экрана — до предательства, которое было горше всего. Они не просто напали. Они убили своих. Они превратились в тех монстров, от которых когда-то клялись их отцы защитить этот мир.
Она медленно подняла взгляд — на техника, на Машу, на разгромленный вестибюль. Её грудь вздымалась от тяжёлых, прерывистых вдохов. Адреналин, ярость, боль и отчаяние смешались в один коктейль, который рвался наружу.
Тишину вестибюля, нарушаемую лишь техногенным гулом, разорвал не крик. То был животный, низкий, сдавленный, идущий из самой глотки, полный первобытной ярости и боли рык.
Со всей силы, вложив в движение всё — ненависть, отчаяние, бессилие — Настя швырнула терминал о ближайшую стену. Устройство разлетелось с хрустящим, уничтожающим звуком. Осколки пластика и стекла, словно слёзы, брызнули во все стороны.
Она стояла, тяжело дыша, грудью, как загнанный зверь. Сжатые кулаки дрожали, и из-под сомкнутых пальцев по запястьям медленно стекали тонкие ручейки крови — собственные ногти впились в ладони.