ГЛАВА 5
Ленинград, набережная Невы
30 октября 2074 года
06:56
Свинцовые тучи, налитые багровой тяжестью СОЗ на севере, душили город. Они не просто закрывали небо — они впитывали свет, превращая утро в гнетущие, промозглые сумерки. Влажный воздух был густым, как кисель, и каждый вдох отдавал металлом Невы и едкой гарью.
Внизу, вдоль набережной Мойки, ползли вереницы наземного транспорта — утробно урчащие «Москвичи» и «Волги» с потёртыми кузовами и коптящими двигателями на синтетическом топливе, вечные рабочие лошадки этого мира. Над ними, по заданным коридорам, бесшумно скользили чёрные аэромобили, словно тени элиты. Их прожекторы — холодные, хирургические — рассекали мглу, выхватывая из тьмы гранит и мрачное, неоклассическое здание «Ленэнерго». Теперь — ленинградский филиал «Сферы». Цитадель, в которую им предстояло вгрызться.
Николай Вихров стоял у окна съёмной квартиры, почти прижав лоб к холодному стеклу. Его единственный живой глаз, как оптический прицел, был неподвижен, отслеживая ритм чужой жизни: взлёт, посадка, пауза, снова взлёт. Музыка бюрократического ада.
Во время перелёта ему удалось вздремнуть пару часов, и теперь тело, измученное хронической болью, хоть как-то функционировало. Но сознание всё ещё было затянуто пеленой — сплетённой из усталости и старых обид, липкой и неумолимой.
В углу комнаты, залитая мерцающим синим светом экранов, сидела Татьяна. Она не спала. Совсем. Каждый нерв её тела всё ещё пел отзвуками страха, впившегося в неё стальными когтями на протяжении всего ночного перелёта.
Её пальцы, быстрые и точные, в который раз перебирали снаряжение, разложенное на столе, застеленном технической тканью: портативный терминал «Зонд-5», чьё криптоустойчивое ядро было, тем не менее, уязвимо для её способностей; веер тончайших коннекторов, похожих на хирургические инструменты; аккуратная пирамидка из накопителей-«щепок», способных пережечь любую «железную» защиту. Рядом лежали очки дополненной реальности — даже с возможностью управлять техникой простым касанием Тане было проще видеть потоки данных, чем ощущать их.
«Цок. Цок. Цок.»
Она бессознательно постукивала заострённым каблуком по голому бетону пола, отбивая тот же раздражающий ритм, что и в петрозаводском отеле. Этот звук, отрывистый и нервный, выдавал её состояние куда красноречивее любых слов.
— Ты там со счёта не сбился, Коль? — её голос прозвучал резко, сорвавшись с языка, словно осколок стекла. — Или надеешься, что один из этих патрульных мобилей вдруг решит разбиться о крышу и облегчить нам работу?
Николай не обернулся. Лишь его плечо, покрытое картой старых шрамов, слегка вздрогнуло.
— Считаю циклы, — ответ прозвучал плоско, обезличенно, как машинный отчёт. — Каждые пятнадцать минут — смена патруля на крыше. Каждые десять — подлёт курьерского дрона. У них есть шаблон. Шаблоны создают люди. А люди... — он на мгновение замолчал, — ...люди всегда ошибаются. Надо лишь дождаться их ошибки.
— Ага, жди-жди. Действительно, зачем проверять оружие, купленное не пойми у кого? — Татьяна с силой отложила терминал и развернулась к брату. — Сейчас ты зачем этим занимаешься? У нас есть ещё минимум неделя на подготовку. Или ты хочешь провести налёт средь бела дня, при полном аншлаге? Чтобы на нас ещё и гибель гражданских повесили?
— В «Сфере» нет гражданских, — Николай наконец оторвался от окна и повернулся к сестре. Его лицо, половина которого было маской из рубцов и искусственной кожи, казалось, впитало в себя всю серость за окном. — Только шестерёнки в системе. Если не будут лезть под пули — не пострадают.
Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, упал на её чуть дрожащие руки. И тени под глазами, густые, как сажа, не смывались ни водой, ни усталостью.
— Ты должна была поспать, — в его голосе, обычно металлическом, впервые прорвалось нечто иное: усталая, почти отеческая забота.
— Спать? — она горько усмехнулась, и этот звук был похож на треск ломающегося пластика. — В этом летающем гробу? Под аккомпанемент твоего храпа и воображаемого скрежета летящей в пропасть развалюхи? Я каждый раз, когда он кренился, прощалась с жизнью.
Она фыркнула и отстегнула от пояса три куная, разложив их на столе с отточенной, почти ритуальной точностью. Её пальцы скользнули по отполированному до зеркального блеска металлу, выискивая невидимые глазу изъяны — царапины, которые могли бы изменить траекторию полёта.
— Хотя бы сейчас поспи, — буркнул он, отходя от окна. Его тень накрыла её, и на мгновение показалось, что в комнате стало тише — словно он забрал на себя весь внешний шум.
— Давай ты мне не советы будешь раздавать, а сходишь и принесёшь чего-нибудь пожевать, — парировала Таня, не отрывая взгляда от лезвия. — С вечера во рту маковой росинки не было. Чувствую, как кишки на узлы завязываются. И не эту синтетическую дрянь из «СоюзПита». Найди что-нибудь... настоящее. Яблоко. Или хоть помидор какой.
Коля медленно положил ладонь — ту, что была покрыта шрамами, но всё ещё твёрдой и сильной, — на её плечо, чуть сжав его.
— Всё получится, Тань. Хоть когда-нибудь нам должно же повезти. Закон вероятности.
Она лишь кивнула в ответ. Молча. Слишком усталая для слов.
«Закон вероятности...» — пронеслось в голове Тани. — А закон подлости он не отменяет. И уж тем более не отменял того, что их информатор, на котором Коля строил весь этот план, мог оказаться обычной крысой. Подставой от «Прометея».
Но спорить было бесполезно. Упёртость её брата, казалось, не знала границ.
Николай покачал головой, словно отгоняя назойливую муху собственных сомнений, и направился к двери, натягивая на голову капюшон — дешёвый камуфляж, призванный скрыть от безразличного мира шрамы, которые были не только на его лице.
***
НИИ «Сфера», лабораторный комплекс, Голицыно-2
30 октября 2074 года
13:08
— Троих? — голос Марии Яцевой был низким и сдавленным, словно её собственное горло сжала невидимая рука. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела сквозь звукопоглощающее стекло смотровой.
За ним, в стерильном, безжалостном свете, Светлана лежала на кушетке. Её тело опутали провода, считывающие ЭЭГ и кожно-гальваническую реакцию — попытка перевести первобытный ужас в сухие, бездушные цифры.
— Охренеть... Троих?
Анастасия, прислонившись лбом к прохладному стеклу, не отвечала. Её взгляд был прикован к сестре. В голове вновь и вновь крутились обрывки того, что удалось выжать из Светы: «они подошли... я испугалась... потом чёрный туман... и крики...»
Чьи крики? Их? Или её собственные, когда она превратилась в оружие?
— Группа зачистки уже отрапортовала, — голос Насти прозвучал ровно, механически, как зачитанный доклад. — Свидетелей нет. Только... результат. Все трое. У одного — горло разорвано, вероятно, осколком. У второго...
— Насть, хватит, — мягко, но не допуская возражений, прервала её Маша. — Технический отчёт я сама изучу. Детали сейчас ни к чему.
— Ей восемнадцать, Маш! — голос Насти дал трещину, сорвавшись в сдавленный шёпот. В нём звучала не ярость, а беспомощность. — Восемнадцать! И она уже...
— Она всего на семь лет младше тебя. Успокойся. Тебе нужно отдохнуть, — Мария положила руку ей на плечо. Хватка была твёрдой, как сталь, но не грубой — хватка боевого товарища, несущего часть твоего груза. — Ты вся на взводе. Истерикой ты ей не поможешь. Дай мне с ней поговорить.
— Я не могу её просто оставить...
— Ты не оставляешь. Ты передаёшь смену. Иди. Прими душ. Выпей чаю — или чего покрепче. Поспи хоть пару часов. Она никуда не денется.
В этот момент дверь в смотровую открылась, и вышел один из лаборантов. Он нервно поправил очки.
— Товарищи, — кивнул он им обеим. — Первичный осмотр завершён. Физически с пациенткой всё в порядке. Незначительные ссадины на руках и коленях, вероятно, полученные при падении. Уровень адреналина и кортизола зашкаливает, но это ожидаемо. Никаких повреждений, требующих медицинского вмешательства, нет.
Эти слова словно разрезали последнюю нить, удерживавшую Настю в вертикальном положении. Плечи её обмякли. Она кивнула — больше себе, чем лаборанту.
— Хорошо. Спасибо.
Она бросила последний взгляд на Свету, затем — на Машу.
— Ладно. Пару часов. Не больше.
— Договорились.
Мария смотрела, как подруга, пряча усталость за выправкой, развернулась и ушла по коридору. Её шаги были такими же ровными и отточенными, как всегда, но в них читалась тяжесть, которую не скрыть военной дисциплиной.
Затем Маша глубоко вздохнула, расправила плечи и вошла в палату.
Лаборанты, получив её кивок, молча вышли, оставив их наедине. Мария придвинула табурет и села рядом с кушеткой.
— Ну что, героиня, — её голос прозвучал на удивление мягко, без привычной стальной хрипотцы. — Слышала, «Гарпия» до сих пор гудит. Твои оппоненты в ярости. Никто не ожидал, что какая-то девчонка в оранжевом худи положит на лопатки всю их «элиту».
Света медленно перевела на неё взгляд. В её глазах всё ещё плавала пустота, но где-то в глубине, словно далёкая звезда, мелькнула искорка осознания.
— Да... — прошептала она. — Я... выиграла.
— Ещё как выиграла. Снять такой куш — это тебе не в игрушки на «Звезде» рубиться. Это требует хладнокровия. Выдержки. — Мария внимательно наблюдала за ней, видя, как та пытается зацепиться за этот знакомый, простой разговор — за победу в хакерской битве, словно за спасительный якорь в бушующем море. — Поэтому предлагаю отметить. Как следует. Как только встанешь на ноги. Ты, я, какой-нибудь ужасный подпольный клуб, где музыка оглушает, а коктейли отвратительны на вкус, но бьют по башке как кувалда. Без Насти. Без её вечных вздохов и взглядов исподтишка. Что скажешь?
Уголки губ Светы дрогнули. Это была не улыбка — лишь её бледная, измождённая тень. Но это уже было что-то. Разрыв в броне шока.
— Да... — снова выдохнула она, и в этот раз в её голосе послышалось что-то помимо пустоты. Слабый, едва уловимый, но живой интерес. — Давай.
— Отлично. Значит, план есть, — Мария встала и потрепала её по волосам с непривычной для себя нежностью. — А теперь закрой глаза. Попробуй поспи. Чтобы быстрее прийти в форму. Нам предстоит серьёзная операция по уничтожению твоего гонорара.
Она вышла из палаты, оставив Свету в тишине под мягкий, гипнотический гул приборов.
Мост обратно к реальности — хрупкий и ненадёжный, но всё же мост — был построен. Первый, самый трудный шаг сделан.
***
Кольская СОЗ, «Древо Памяти»
31 октября 2074 года
00:00
Не колокол, не гонг — а низкий, рокочущий удар в гигантский, обтянутый кожей щит возвестил начало. Он прокатился по поселению, заглушая на мгновение даже вечный шёпот листвы Древа.
Факелы, воткнутые в землю по обеим сторонам от ворот частокола до самого подножия исполина, вспыхнули разом, отбрасывая на лица мутантов прыгающие, дикие тени.
Элеонора стояла в стороне, чувствуя, как знакомый ледяной комок сжимается у неё в горле. Это был далеко не первый раз. Она знала сценарий наизусть — каждую паузу, каждый жест, каждую ноту в том горловом пении. Знала, что это театр, грандиозная и безупречная постановка, режиссёром которой была сама Карина. Но знание было слабой защитой. Каждый раз этот ритуал пробуждал в ней что-то древнее, животное, заставлявшее инстинкты кричать о бегстве.
Всего несколько часов назад она смеялась здесь же, с детьми на коленях, рассказывая им сказки о далёких мирах. Теперь же наблюдала, как те же дети с серьёзными лицами вставали в строй, сливаясь с суровыми взрослыми ворками и греблинами, выстраивая живой коридор к Древу.
И в конце этого коридора, у входа в поселение, стояла Карина.
Она была облачена в простые, грубые ткани, но в эту ночь они казались погребальными пеленами. Её осанка, всегда идеально прямая, теперь была неестественно вытянутой, словно невидимые нити тянули её макушку к кровавым тучам. Лицо, обычно выражавшее лишь вечную, усталую грусть, превратилось в пустую маску — без намёка на человеческое выражение.
Топот начался. Не бешеный, а ритмичный, мерный — как биение гигантского сердца. Сотни стоп отбивали такт о промёрзлую землю. И под этот гулкий, гипнотический ритм Карина сделала первый шаг.
Она шла медленно, почти паря над землёй. Её босые ноги не оставляли следов на мёрзлой почве. Взгляд алых глаз был устремлён сквозь толпу, сквозь время — в какую-то недосягаемую точку. Для всех собравшихся это было шествие божества. Для неё — дорога к дозатору, обставленная театральным представлением, которое она сама же и создала ради их спокойствия.
Элеонора видела, как при её приближении мутанты замирали, затаив дыхание. Их глаза застилала смесь благоговейного ужаса и надежды. Они видели в этом спасение, продолжение, смысл. Элеонора же видела лишь измождённую вечностью женщину, обречённую играть роль, чтобы те, кого она считала семьёй, не увидели уродливую правду её голода.
Карина достигла алтаря — отполированного временем камня. На нём стоял единственный предмет: кубок, выточенный из тёмного, почти чёрного дерева, с инкрустацией из тускло мерцающих алым кристаллов Сребро. Внутри плескалась густая, алая донорская кровь, привезённая Элеонорой.
Наступила абсолютная тишина. Даже ветер замер, затаившись в ожидании.
Карина подняла кубок. И в тот миг сквозь фарфоровую белизну её кожи проступила алая влага, словно её собственные поры начали сочиться кровью. Она не текла — испарялась, поднимаясь в ледяной воздух лёгким, обволакивающим туманом. Туман был алого цвета и нёс странный, двойственный аромат — успокаивающий, как ладан, но с явственным металлическим привкусом крови.
И одновременно с этим зажглось Древо.
Алый туман, коснувшись коры, впитывался в неё, как вода в губку. Тончайшая паутина прожилок на белоснежных листьях вспыхнула рубиновым огнём. А на самом стволе, точно в такт, проступил и засветился изнутри тот самый замысловатый узор, что шрамом лежал на груди Карины. Он пульсировал, словно живое сердце, отливая в темноте тёмно-багровым светом.
Карина поднесла кубок к губам и осушила его одним долгим, размеренным глотком.
Ритуал был завершён.
Мгновение — и тишину взорвал ликующий рёв. Давление, витавшее в воздухе, исчезло. Суровые лица расплылись в улыбках. Горловое пение сменилось смехом и возгласами. Живой коридор рассыпался, и все ринулись к сложенным в стороне столам, ломящимся от яств и бочкам с хмельным мёдом. Начинался праздник, ради которого они и затевали всю эту мистерию.
Алый туман рассеялся. Свет в листьях и на коре погас.
Карина, поставив пустой кубок на алтарь, обернулась. Её плечи вновь согнулись под привычной тяжестью, а в глазах вернулась знакомая Элеоноре усталость.
Она подошла к лийке, всё ещё стоявшей в оцепенении.
— Ну что, — голос Карины прозвучал нарочито буднично, с лёгкой, почти просящей у мира прощения усмешкой, — пойдём. Ходят слухи, что оленина в этом году особенно нежная. Проверим, пока эти обжоры всё не растащили?
Она взяла Элеонору под руку, и её прикосновение было тёплым, живым, человеческим — попыткой вернуть себя и подругу из мира древних ужасов в мир простых радостей, где на первом месте были вкус жареного мяса и хмель, способный помочь забыть о той пропасти, в которую катится этот мир.