ГЛАВА 4
«Гарпия», Москва, близ Павелецкого вокзала
30 октября 2074 года
03:42
Дверь захлопнулась за спиной, отсекая какофонию «Гарпии» — оглушительный техно-бит, клубки сизого дыма и неон, впивающийся в сетчатку, как стерильная игла.
Тишина переулка оказалась обманчивой; её нарушали лишь шёпот моросящего дождя и отдалённый гул мегаполиса. Победа в хакерском марафоне оставила на губах Светы едва уловимую тень улыбки.
«Щенки. Думают, кодировка на уровне госбанка — это надёжный заслон. Наша защита "Прометея" сожрала бы их живьём, даже не поперхнувшись.»
Она привычным движением натянула капюшон, превращаясь в безымянный оранжевый силуэт ночи. В кармане худи лежала щепка с выигрышем — солидная сумма, которой хватило бы на пару месяцев техно-апгрейдов для Кеши.
«Настя, конечно, устроит истерику. Опять. Но, чёрт... видеть ворка за терминалом, который когтями клацает по клавишам... Это дорогого стоит.»
— Эй, оранжевая! Не спеши так! — грубый, сиплый голос прорезал сырую мглу, вынырнув из глубины переулка.
Света замерла, не оборачиваясь. Мысли пронеслись с привычной, вымуштрованной скоростью:
«Двое. Сзади. Метрах в десяти. И один — впереди, у выхода из переулка. Блокируют оба пути.»
— Чего, красотка, совсем одна? — произнёс тот, что шёл на неё спереди, постукивая костяшками по металлической бите — почти игрушечной на фоне его ладони, увенчанной дешевыми кибер-усилителями.
«Значит так. Драться — не вариант. Пойду на того, что впереди, ближе к выходу. Сделаю вид, что прорываюсь, потом резко в сторону — между ним и стеной. Они неуклюжие, в узком пространстве запутаются. Потом — бежать. Пускай догоняют.»
— Спасибо, парни, программа знакомств у меня на сегодня перевыполнена, — бросила она. Голос звучал на удивление ровно, адреналин растекался по венам, как жидкий азот. Света шагнула вперёд — навстречу фигуре, перекрывавшей выход.
— Да мы не знакомиться! Купи нам пару ящиков пива — и гуляй себе на здоровье, — вновь раздался голос за спиной, с той показной «дружелюбностью», что пахнет хуже прямой угрозы.
— Ага-ага, ты ж вроде при бабле, — поддакнул напарник. Света почувствовала, как её собственный выдох превратился в белое облачко на фоне их тяжёлого, учащённого дыхания.
«Всё. Хватит. План "Б". Рывок. Сейчас.»
И она рванула — прямо вперёд, на того, что стоял у выхода. Три быстрых, отточенных шага. Она уже почти проскочила, чувствуя, как воздух свистит в ушах... Как бита ударила её по затылку.
Мир перевернулся. Но не от удара. Нет — от чего-то иного. Все звуки разом оборвались, словно кто-то выдернул штекер из розетки мироздания. Свет фонарей, грязное небо, силуэты громил — всё поплыло, закрутилось и... погасло. Не в глазах. Вокруг.
Она не упала. Она провалилась. Не на мокрый асфальт — в тишину. Абсолютную, бархатную, давящую. В тьму, что была не отсутствием света, а живой, обволакивающей субстанцией. Она стала тенью — частью мокрого асфальта, грязной стены, самой ночи. Её тело будто растворилось, превратившись в сгусток осознания, плывущий в чёрной, безвоздушной реке.
И сквозь эту непроглядную пелену, словно из-за толстого стекла, доносились приглушённые, искажённые голоса:
— Куда она делась?!
— Да не знаю я!
— Ну не в стену же превратилась!
Света рванула вперёд, повинуясь инстинкту выживания, сметающему всё — мысли, страх, боль. Но тень, только что бывшая её укрытием, ожила: холодные, вязкие щупальца тьмы обвили запястья, пытаясь втянуть обратно, в свой безвоздушный омут. Это был не удар, а объятие утопленника, тянущего на дно. И на миг ей почудился в этой тьме сладковатый, гнилостный запах Сребро, смешанный с железным привкусом старой крови.
«Нет!»
Света с силой вырвалась — и мир обрушился обратно: давящий гул города, ледяная влага асфальта, просочившаяся сквозь ткань штанов, и оглушительная реальность, встреченная хриплым вздохом.
Она стояла на коленях. И точно знала, что нужно делать.Она была спокойна. И это спокойствие пугало больше, чем крики громил.
Взгляд упал на осколок бутылки, тускло поблёскивавший в грязи. Мысли опередили действия. Не поднимаясь, почти небрежно, она взяла его и тихо свистнула, привлекая внимание. Лица гопников, секунду назад раздутые от наглости и самоуверенности, исказились чистейшим, животным страхом.
Из её глаз, всё ещё затянутых пеленой непроглядной черноты, сочился пар. Не сизый, не серый — тёмный. Абсолютный. Он стекал по щекам чёрными слезами и растворялся в воздухе с лёгким шипением, контрастируя с оранжевым худи.
И тут она рванула вперёд. Как тень, сорвавшаяся с цепи.
Осколок вошёл в горло первому с отвратительным, чавкающим звуком рвущейся плоти. Не хруст, не звон — именно влажный, мясной звук, отпечатывающийся в памяти. Изо рта парня, вместо крика, вырвалась алая, пенистая струя, беззвучно окрашивающая ночь. Его тело ещё не успело понять, что оно мертво — мышцы, застывшие от ярости, остались в нелепом, почти танцующем положении, когда остриё стекла, кровавое и липкое, уже вырвалось из горла. Оно не сверкало — оно дымилось в холодном воздухе, оставляя за собой тонкий алый след.
Для Светланы время сжалось, превратившись в серию чётких, обезличенных кадров. Она не думала — действовала. Её сознание стало холодным процессором, а тело — идеальным инструментом.
Осколок со скрипом лопающегося хряща и кости вошёл во висок второго. Негромкий, влажный хруст, словно ломают мокрую ветку. Его глаза, секунду назад полные тупого страха, остекленели, превратившись в ничего не видящие пуговицы.
Пируэт. Её тело, лёгкое и невесомое, описало дугу, и пальцы — холодные, как сталь, — сомкнулись на запястье третьего. Не на бите — на руке, что её держала. Кибер-усилитель заскулил под её хваткой, металл прогнулся с коротким визгом. Пальцы гопника разжались сами собой — от страха и невыносимой боли. Бита, эта игрушка для запугивания, с глухим стуком упала на асфальт — чтобы в следующее мгновение оказаться в её руке.
И тогда переулок наполнился не криками боли, а симфонией расплаты. Глухой костяной стук по рёбрам. Приглушённый хлюп по мягким тканям. Сдавленный, переходящий в бульканье вой. Мольбы о пощаде, тонущие в хрусте собственных челюстей.
Она не слышала слов. Только фальшивые ноты в этом хаосе. И её задача была — заглушить их. Один за другим. Методично. Без гнева. С холодной, почти хирургической точностью.
Когда она остановилась, дыхание было ровным. Трое тел лежали в грязных, алых лужах — неподвижные, бесформенные. Тёмный пар больше не струился из глаз. Они снова стали ярко-голубыми.
А лицо, по которому каплями стекала чужая кровь, исказил страх.
«Что я наделала...»
***
Кремль, Москва
30 октября 2074 года
05:59
Предрассветная мгла за окнами зала казалась финальным аккордом к этой бесконечной ночи. Сергей Волков, в свои сорок три года — самый молодой глава государства в истории Союза, чувствовал каждую секунду этого восьмичасового марафона.
Вокруг стола из полированного карельского гранита мерцали — как упрёк из прошлого — голограммы глав корпораций-преемниц.
— ...и в связи с возросшими эксплуатационными расходами в Санитарно-Охранной Зоне, удорожанием логистики и необходимостью модернизации преобразователей энергии на объекте «Полюс-1», корпорация «ГосЭнерго» вынуждена инициировать поэтапное повышение тарифов для населения на двенадцать процентов, — докладывал Утробов.
Волков, откинувшись в кресле, устало провёл рукой по лицу. На его правом виске, там, где кожа срасталась с карбоновым покрытием импланта, вспыхнула и замерцала тонкая голубая линия. В поле его зрения, прямо на сетчатке, возникли цифры — зелёные столбцы квартальных отчётов «ГосЭнерго», алые графики роста дивидендов.
— Пётр Семёнович, давайте срежем протокольную шелуху, — его голос прозвучал ровно, но в нём слышался лёгкий механический отзвук, будто в гортани работал усилитель. — Вы не «вынуждены». У вас есть выбор: снизить дивиденды акционерам на два целых и четыре десятых процента, урезать бонусы руководящего состава на восемнадцать, выбрать подрядчика дешевле на семь процентов — без потери качества. Но вы выбираете самый простой путь — в карманы пенсионера и рабочего.
— Сергей Иосифович, вы упрощаете, — голограмма Утробова дрогнула. — Речь о стабильности всей энергосистемы! О колоссальной нагрузке...
— О колоссальной прибыли, — Волков мельком взглянул в пустоту, считывая новые данные. Свет на виске вспыхнул ярче. — Сорок семь процентов роста от контрактов с Азией, — его голос, усиленный имплантом, прозвучал громче, заполнив зал. — В том числе пятнадцать — от сделки с «Цзюньцзи» по Поясу Роста, и девять — от фармацевтического контракта с «Вайдьяраджа», подписанных три и четыре месяца назад соответственно. Вы думаете, я не видел отчёты? Я их вижу прямо сейчас. Не считая того, что выучил их наизусть, готовясь к этому совету. В отличие от вас, которые в очередной раз просматривали свежие каталоги яхт. Цены не будут повышены. Они будут снижены — на пять процентов к концу года.
В зале повисло гробовое молчание.
— Сергей Иосифович, вы упускаете стратегический контекст, — вступил Жарков, его голос прозвучал как скрежет брони. — «ГосЭнерго» — ключевой донор оборонных программ. Ослабить его — значит ослабить щит Республик.
Волков медленно повернулся к нему. Свет на виске замигал учащённо, перебирая бюджеты и статьи финансирования.
— А вы каким боком относитесь к энергетике, Алексей Петрович? — его голос, усиленный имплантом, прозвучал громче, заполнив зал. — У каждой корпорации свой бюджет, своя зона ответственности. Или вы предлагаете объединить вас в одну структуру, чтобы вы с Утробовым друг другу глотки за кресло во главе перегрызли? Или, может, мне стоит вообще упразднить эту вашу... вольницу и вернуть вас всех под единое крыло государственного управления — без голограмм, без советов директоров, с одним единственным акционером — народом?
Угроза, чёткая и недвусмысленная, повисла в воздухе. Жарков, побагровев, откинулся в кресле.
Не давая никому опомниться, Волков резко сменил мишень. На его сетчатке замелькали новые цифры, а свет на виске вновь замигал, словно бешено колотящееся сердце.
— Переходим к продовольственной безопасности. Татьяна Викторовна, — он обратился к голограмме женщины с жёстким, аскетичным лицом. — Объясните, почему при росте производства синтетического белка на пятнадцать целых и три десятых процента стоимость пайков выросла на восемь?
Министр продкорпорации не смутилась.
— Инфляция, Сергей Иосифович. Удорожание логистики. И... операционные издержки распределения.
— «Операционные издержки», — Волков усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме усталости и горечи. На его сетчатке высветились фрагменты доклада ревизионной комиссии. — Это что, новый термин для «карманных расходов» ваших региональных управляющих? Я вижу отчёт. Вот, например, «надбавка за риск» в размере трёх процентов при перевозке крупы через Урал. Или «логистическая премия» — два процента за доставку в Норильск, хотя тарифы «ТрансСОЗ» за последний год не менялись. — Он встал, опёршись ладонями о стол. — Это прекращается. Сегодня.
Его фигура — молодая и резкая — контрастировала с тяжеловесной обстановкой зала. Свет на виске горел теперь ровным, неумолимым светом.
— Вы все сидите в своих виртуальных крепостях. Думаете, что ваша пирушка будет длиться вечно. А за окном, тем временем, рушится мир. Мир, который вы должны были строить! Вы смотрите на графики прибыли, а я читаю сводки о взрывах в детских домах! Вы считаете проценты, а я — пустые кастрюли в рабочих семьях!
Он обвёл взглядом мерцающие голограммы, и его голос зазвенел сталью:
— Реформа, которую нам оставили предшественники, была попыткой спасти экономику, адаптироваться. Но вы превратили её в оружие против собственного народа. Вы ведёте себя как колониальные администраторы на завоёванной территории, а не как слуги государства. Или вы забыли, что ваши лицензии, ваши монополии, ваши преференции — не с неба упали? Их вам выдало государство. И государство же может их забрать.
Волков выдержал паузу, давая словам впитаться. Свет на виске и изображение на сетчатке погасли. Он отключил интерфейс. Теперь говорил только глава государства.
— У вас есть выбор. Лично у каждого из вас. Либо вы к концу года находите резервы для снижения цен и повышения качества жизни, либо я найду тех, кто сможет управлять вашими активами без подобных «операционных издержек». И поверьте, кандидаты уже выстраиваются в очередь.
Он сел. Молчание чиновников стало его тактической победой. Но, откидываясь на спинку кресла, Сергей Волков чувствовал лишь тяжкий груз. Он выиграл битву, но война с системой, пожирающей саму себя, только начиналась. И цена поражения в ней была куда выше, чем в любом отчёте, который мог бы вывести его имплант. Который загорелся снова, осветив сетчатку новыми столбиками данных.
— Далее. Вы хотели высказаться, товарищ Жарков? Высказывайтесь. Но по теме террористических атак на границе СОЗ.
***
Москва, проспект Вернадского
30 октября 2074 года
05:37
Ключ повернулся в замке с оглушительным скрежетом — словно кто-то вскрывал склеп. Анастасия, уже одетая в чёрную униформу «Прометея», застёгивала на запястье термобраслет, когда дверь распахнулась.
— И где это тебя носило до половины шестого? — её голос прозвучал жёстко, натянуто, как струна. Она не обернулась, глядя в голографическое зеркало в прихожей, где отражалась её собственная усталость. — Лучше бы в комнате у себя прибралась, а не по помойкам вроде «Гарпии»...
Она оборвала себя на полуслове. В отражении она увидела сестру.
Светлана стояла в дверном проёме, залитая бледным светом утра. Неподвижная, как привидение. Её оранжевое худи было в грязных разводах; на руках и щеках засохли тёмные, почти чёрные пятна. Но не это заставило Настино сердце сжаться в ледяной ком. Это были глаза. Глаза, в которых плавала абсолютная, бездонная пустота — словно она только что выглянула в открытый космос и увидела там ничто.
— Свет... — имя сорвалось с губ Насти шёпотом.
Она резко развернулась. Все упрёки, вся усталость — всё испарилось, смытое ледяной волной адреналина. Она подошла к сестре; её пальцы, привыкшие сжимать рукоятку пистолета, дрогнули.
— Что случилось? — голос Насти стал тише. — Свет, не молчи.
Света попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук. Она замотала головой, её пальцы судорожно сжали края худи. Слёз не было — был лишь пустой, ничего не видящий взгляд.
«Боже правый... она в ступоре. Полном. Видала таких — после первого боя.»
— Ты ранена? — Настя схватила сестру за подбородок, быстро осматривая лицо, шею, руки. Ни порезов, ни ссадин. Только чужая кровь, засохшая на коже и одежде. Много крови.
— Они... они подошли... — Света выдавила, запинаясь. — А я... я просто... исчезла. А потом всё как... в тумане... чёрном тумане...
Настя замолчала, впитывая каждое слово. Её взгляд упал на руки сестры. Под тёмными пятнами она увидела царапины — не от ножа, а словно от песка или асфальта.
— Всё, достаточно, — твёрдо сказала Настя, отпуская её. — Пойдём.
Она почти силой притащила Свету в ванную, усадила на краешек ванны, включила воду. Тёплая струя смывала багровые разводы, обнажая смертельную бледность кожи сестры. Настя, движениями отточенными и резкими, счищала грязь и кровь ватным диском. Её лицо было каменной маской, но внутри всё кричало.
Она вытерла лицо Светы полотенцем, затем встала и принесла из комнаты сестры чистую одежду — простые чёрные штаны и серый свитер.
— Дай сюда своё худи, — приказала она.
Света молча, с покорностью робота, стянула с себя оранжевую ткань, из кармана которой на кафельный пол выпала щепка с каплями крови. Настя свернула одежду в тугой комок и засунула в мусорный пакет. Вещественное доказательство. Его придётся утилизировать в «Сфере».
Она смотрела, как Света дрожащими руками натягивала на себя свитер, и в голове с болезненной ясностью всплыли слова Маши:
«Вспомни, что стало с Колей».
Ошибка Вихрова. Друга их отца. Человека, который всегда хотел больше, чем имел. Он запретил Элеоноре и «Прометею» приближаться к его детям — как раз когда Коле стукнуло восемнадцать...
«Коля усиливает себя. Но каждый раз платит за это частичкой своей плоти — шрамами, которые не заживают. Таня чувствует технологии на тактильном уровне, видит коды как физические объекты. Им бы научиться контролировать это... но их отец предпочёл заточить их в четырёх стенах. И ради чего? Чтобы подыграть своим амбициям? Ну вот и получили то, что получили. Одержимого калеку и хакера-анархистку.»
А их с Машей... учили. Сначала Элеонора, потом инструкторы «Прометея». Их не ломали — их направляли. Их сила стала оружием, а не проклятием.
Настя посмотрела на Свету. На её пустой, испуганный взгляд.
«Что же проснулось в тебе, милая?»
Она видела в этом взгляде то же, что когда-то — в глазах Коли: животный ужас перед тем, что живёт внутри.
«Маша была права. Я чуть не совершила ту же ошибку. Пытаясь запереть её — я подписывала ей приговор.»
— Обувайся, — тихо, но не допуская возражений, сказала Анастасия. — Надо ехать.
Света подняла на неё потерянный взгляд.
— Куда?
— В «Прометей». — Настя уже набирала на карманном ЭВМ номер Маши. — Твоё обучение начинается. Сегодня. Прямо сейчас.
Она не могла позволить своей сестре стать ещё одним Николаем. Или, что хуже, стать тем, чего Настя так боится: полностью отдаться силе, с которой не сможет справиться.