Мини-глава 2. Уроки и шрамы. Чонин
Он пытается понять. Это самое смешное. Нет, не меня — смирился, кажется, с тем, что я «не такой». Он пытается понять, как. Как быть со мной. Как любить то, в чём не разбираешься.
Сегодня он притащил домой книгу. Толстенный, пыльный фолиант, пахнущий архивной пылью и плесенью. «Мифы и легенды Древней Кореи». Он положил её на стол между нами, как вызов, и уставился на меня, скрестив руки на груди.
— Ну, — сказал он. — Рассказывай.
—Что рассказывать? — сделал я невинные глаза, попивая свой сладкий, как сироп, малиновый чай.
—Всё. Что там правда. Что выдумка. Как это работает. — Он ткнул пальцем в гравюру с девятихвостой лисой, пьющей лунный свет. — Ты вот это делаешь?
Я рассмеялся,чуть не поперхнувшись.
—Нет, милый. Лунный свет — на любителя. Он слишком пресный. А вот страх перед экзаменом у студента в соседнем квартале… ммм, с нотками отчаяния и надежды. Настоящий деликатес.
Он хмурится, его брови сдвигаются в одну грозную линию. Ему не нравятся шутки на эту тему. Он хочет фактов. Чётких, как удар кулаком. Координат, как на карте вражеской территории.
—А печень? — спрашивает он напряжённо. — Ты её… ешь?
В его голосе— не отвращение. Готовность. Готовность принять и это, если нужно. Он, кажется, уже мысленно выделил в городе несколько человек, чью печень он бы без зазрения совести вынул для меня. Это одновременно трогательно и чудовищно.
— Перестань, — говорю я, дотрагиваясь до его сжатого кулака. — Я не нуждаюсь в печени. Мне нужно другое. И у тебя этого больше, чем у кого-либо.
— Что? — он наклоняется ближе, его тёмные глаза выискивают правду в моих.
—Всё, что сильное. Яркое. Неочищенное. Твой гнев. Твоя ярость, когда ты думаешь, что кто-то посмотрел на меня не так. Твоя… одержимость мной. Это мой лучший нектар.
Он замирает, переваривая. Потом его лицо медленно, очень медленно озаряется. Он понял. Он может кормить меня тем, чего у него в избытке. Своей природой. Это делает его не просто любовником, а необходимым. Это льстит его дикой, собственнической натуре.
Позже, когда мы лежим в постели, и он, как обычно, обнимает меня сзади, прижимая к своей груди, его пальцы находят шрам. Маленький, почти невидимый, у меня на боку. Старый. Очень старый. От серебряной стрелы какого-то давно забытого охотника на духов.
— Это что? — его голос становится низким, опасным. Он уже не спрашивает, он требует.
—Сувенир, — отвечаю я небрежно.
—Кто? — в одном этом слове — обещание расправы.
—О, не волнуйся. Его праправнуки уже давно стали пылью, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом. Вижу в его глазах ту самую ярость, о которой только что говорил. Она горячая, густая, вкусная. Я целую его в уголок губ, грязно, с намёком. — Он мёртв. А я — здесь. С тобой.
Но он не отпускает тему. Его большой палец грубо, но с пугающей нежностью водит по тонкому рубцу.
—Больно было?
Вопрос застаёт меня врасплох.За тысячелетия меня спрашивали о моей силе, о моих способностях, о цене моей помощи. Никто — о боли.
—Да, — признаюсь я, и мой голос звучит тише, человечнее, чем я планировал. — Очень. Серебро… оно обжигает намного дольше, чем кажется.
Он молча смотрит на меня. И тогда я вижу в его глазах не просто ярость. Вижу… сострадание. Дикое, неумелое, но настоящее. Оно смешивается с его одержимостью и создаёт нечто новое. Невыносимо трогательное.
Он наклоняется и прижимает губы к шраму. Не для страсти. Для… исцеления. Которое невозможно. Но он пытается. Его поцелуй — это клятва. «Больше никто. Никогда».
И в этот момент я чувствую не его эмоции, а свои собственные. Что-то острое, тёплое и очень, очень хрупкое щемит у меня внутри. Это не страх. Это не голод. Это… благодарность. И что-то ещё, на что у меня, возможно, даже нет имени. Что-то, что заставляет меня обнять его крепче и спрятать лицо у него на шее, вдыхая его знакомый, грубый запах.
Он не задаёт больше вопросов. Он просто держит меня. А я, древний и мудрый, позволяю этому большому, глупому, прекрасному человеку защищать меня от призраков тысячелетней давности. И понимаю, что в его простых, прямолинейных уроках любви — гнев, ярость, поцелуй на шраме — больше истины, чем во всех мифах и легендах, что он притащил. Он — моя самая странная и самая настоящая легенда. И я, кажется, начинаю в неё верить.