Мой защитник

Четыре дня тишины и странного покоя. Не мира — мира в их вселенной быть не могло по определению, — но перемирия, обретшего плоть и кровь в виде совместных завтраков, неожиданных звонков и деловых встреч, которые теперь больше напоминали посиделки старых приятелей, пусть и с подствольными пистолетами под пиджаками.

Бан Чан и Ким Сынмин существовали в своём собственном, почти бесшумном ритме. Брак не сделал их страстными любовниками, но он создал поле тихого, взаимного изучения. Бан Чан, чья одержимость контролем всегда находила выход в манипуляциях на расстоянии, теперь направляла её в одно-единственное русло — Сынмина. Он не просто дарил ему вещи. Он предугадывал желания, о которых тот никогда не осмелился бы вымолвить. Утром на мраморной столешнице кухни рядом с кофе Сынмина появлялась редкая книга по криптографии, изданная ограниченным тиражом в Швейцарии десять лет назад. Вечером в гардеробной возникал новый костюм — идеально сидящий, сшитый по меркам, которые Бан Чан, видимо, снял, пока тот спал. Однажды Сынмин неосторожно обмолвился, глядя в окно, что звёзды в городе почти не видно. На следующий день в его кабинет доставили высокотехнологичный домашний планетарий, проецирующий на потолок точную карту ночного неба любой точки планеты.

Сынмин принимал эти дары с привычной бесстрастностью, но в его холодных глазах проскальзывало нечто недоуменное, почти растерянное. Он был орудием, тенью, алгоритмом. А к алгоритмам не испытывают такой… щедрой, почти отеческой нежности. Однажды ночью, когда Бан Чан, засидевшись над бумагами, почувствовал приступ мигрени, Сынмин, не говоря ни слова, встал, принес таблетки и стакан воды, а затем, после паузы, положил ему на виски прохладные пальцы, совершая легкие, точные круговые движения. Это было не требование метки, не расчет. Это был ответ. Тихий, неуверенный, но ответ. Бан Чан закрыл глаза, и его губы тронула едва заметная улыбка. Их брак был тихой гаванью, где два корабля-призрака, наконец, нашли друг друга в тумане.

---

Если отношения Бан Чана и Сынмина напоминали сложный, тихий танец, то связь Чанбина и Чонина была вулканическим извержением, грубым, шумным и абсолютно искренним. Чанбин, раз дав слово, держал его с прямолинейностью бульдозера. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала.

Чонин, лениво потягиваясь на огромной кровати, заваленной шелковыми подушками, чувствовал, как матрас прогибается под тяжестью Чанбина. Тот, уже проснувшийся и полный решимости, сдвигал шелковое одеяло. Его большие, шершавые руки бережно, но уверенно раздвигали бедра Чонина.

— Не шевелись, любимый, — хрипел Чанбин, его дыхание уже становилось горячим и частым. — Сегодня я сделаю это лучше, чем вчера.

Он не тратил время на долгие ласки. Его подход был тактильным и целеустремленным. Он наклонялся, и его губы, жесткие и уверенные, обхватывали утреннюю полуэрекцию Чонина. Чанбин не был искусным любовником в классическом понимании. В его минете не было изысканной техники, тонкой игры. Была неистовая, почти молитвенная преданность делу. Он работал ртом и языком с упорством сапера, разминирующего бомбу, — сосредоточенно, самозабвенно, полностью поглощенный процессом. Его язык, широкий и сильный, с натиском проходил по всей длине, затем головка исчезала в теплой, влажной глубине его рта. Чанбин издавал при этом низкие, гортанные звуки удовлетворения, как будто это он получал удовольствие.

Его руки, лежавшие на внутренней стороне бедер Чонина, время от времени сжимались, оставляя легкие, быстро исчезающие следы. Он смотрел вверх, на лицо Чонина, и в его глазах, обычно полных ярости или одержимости, в эти моменты было только чистое, безраздельное обожание и азарт. Он следил за каждым изменением выражения, за тем, как веки кумихо дрожали, как его пальцы впивались в шелковые простыни. Чанбин ускорялся, его движения становились более ритмичными, глубокими, пока Чонин не выгибался с тихим, переломленным стоном, не похожим на его обычный, насмешливый голос. Только тогда Чанбин позволял себе завершить ритуал, принимая всё, с торжествующим, хриплым вздохом, и затем, тщательно вытерев губы, с глупой, сияющей улыбкой заявлял: «Ну как? Лучше, чем вчера?»

Вечером же наступал черед массажа ног. Чанбин, смыв с себя дневную грязь и агрессию, усаживал Чонина в кресло, ставил перед ним таз с горячей водой, настоянной на каких-то лесных травах (их заказывали специально), и, опустившись на колени, с серьезным видом врача начинал массировать каждый палец, каждую косточку, каждый мускул на стопах и икрах. Его руки, способные ломать кости, были здесь невероятно бережными.

---

Об этих утренних ритуалах Чонин, смеясь до слез, рассказывал Джисону, Минхо и Феликсу, когда они вчетвером гуляли по парку или сидели в уютной кофейне. Джисон краснел до корней волос и хватался за голову. Минхо каменел, но уголок его рта дёргался. Феликс же слушал, широко раскрыв глаза, одновременно шокированный и завороженный такой дикой, неприкрытой преданностью.

— И он каждый день? Без пропусков? — переспрашивал Джисон, не веря своим ушам.
—Как швейцарские часы, — кивал Чонин, с наслаждением потягивая свой сладкий фраппе. — Говорит, что слово дал. А если он слово дал, то хоть лопни, но выполнит. Мне даже иногда жаль его становится, такой он… упёртый. Но отказывать бессмысленно. Он обижается.

Тем временем их «вторые половины» тоже находили общий язык, как ни парадоксально. Хёнджин, Чанбин и Бан Чан теперь раз в пару дней встречались в дорогом, но не пафосном ресторанчике с открытой кухней. Они говорили о бизнесе, о новых законах, о глупых поступках конкурентов. Между Хёнджином и Чанбином даже возникло подобие чёрного, сардонического юмора.

— Твой щенок, — как-то сказал Хёнджин, наблюдая, как Чанбин с серьёзным видом выбирает в меню самый сладкий десерт для Чонина, — кажется, единственное существо в Сеуле, которого ты боишься.
—Не боюсь, — огрызнулся Чанбин, но беззлобно. — Я его уважаю. Он… сильный. По-своему. А твой что, не заставляет тебя по утрам кофе в постель носить?
—Мой, — холодно парировал Хёнджин, но в его глазах мелькнула тень улыбки, — не нуждается в таких примитивных способах подтверждения моей преданности. Она у него написана на коже. Буквально.

Бан Чан лишь вздыхал, помешивая ложечкой эспрессо, и думал о Сынмине, который, наверное, в эту минуту взламывал какой-нибудь сверхзащищенный сервер просто чтобы не скучать.

---

А в это время зарождалась странная, но прочная дружба. Феликс, Джисон, Минхо и Чонин. Их связывало общее положение — быть «теми, кого защищают», пусть и в разной степени. Они гуляли, ходили в кино, но чаще всего собирались в просторной гостиной Минхо (он, как самый благоразумный, имел самое безопасное и нейтральное жилище). Они смотрели дорамы. «Цветок зла» — и Феликс замирал, анализируя игру актёров, а Чонин с интересом наблюдал за извивами человеческой злобы. «Хваюги» — и Джисон истерично смеялся над нелепыми моментами, а Минхо, делая вид, что читает отчёт, украдкой следил за экраном. Феликс учился успешно, его хвалили преподаватели. Он приносил с занятий синяки от падений на сцене и светящиеся глаза после удачно сыгранного этюда. Хёнджин, узнав об успехах, подарил ему машину — не броский спорткар, а элегантный, мощный седан с полным набором систем безопасности и тонировкой «под хрусталь». Феликс, преодолевая дрожь, пошёл в автошколу. Учился вождению под присмотром инструктора, который был, конечно, агентом Хёнджина. И спустя несколько недель получил права. Это была крошечная, но его собственная победа. Ключи в его руке были символом мнимой, но всё же свободы.

И вот однажды вечером, после тихого ужина на крыше дома Хёнджина, под звёздами, которые были видны здесь лучше, чем где бы то ни было в городе, Хёнджин положил перед Феликсом небольшую шкатулку из чёрного дерева. Он не встал на колени. Он просто открыл её. Внутри, на бархате, лежало обручальное кольцо. Неброское, из платины, но с внутренней гравировкой в виде узора их меток, сплетённых воедино.

— Ты прошёл долгий путь, малыш, — тихо сказал Хёнджин. Его голос был лишён привычного металла. — От страха к принятию. От одиночества ко мне. Я не могу дать тебе старую жизнь. Но я могу дать новую. Всю. До конца. Будь моим. Официально. Навсегда.

Феликс смотрел на кольцо, потом в глаза Хёнджину. Страх, зависимость, благодарность, привычка и та исковерканная, больная любовь — всё смешалось в один клубок. Он видел в этих глазах не только одержимость. Видел усталость. Видел ту самую пустоту, которую он, сам того не ведая, заполнил. Он кивнул. Не потому что хотел кричать «да» от счастья. А потому что иного пути для него не существовало. И потому что в этом «да» было его собственное, горькое решение принять свою судьбу.

— Да, — прошептал он. — Я буду твоим.

Свадьба была пышной, громкой, показной. Весь бомонд Сеула, криминальный и светский, был в сборе. Феликс в ослепительно белом костюме, Хёнджин в классическом чёрном. Они обменялись кольцами под взглядами сотен людей. Чанбин ревел, вытирая слёзы кулаком (Чонин с интересом тыкал в него пальцем, изучая это странное человеческое проявление). Бан Чан и Сынмин стояли рядом, молчаливые и солидные. Минхо и Джисон — Джисон всхлипывал, Минхо держал его за руку, не отпуская.

А после церемонии, когда гости осыпали молодоженов лепестками, Чонин подошёл к Феликсу и с таинственным видом вручил ему большую, изящно упакованную коробку.
—Для первой брачной ночи, — прошептал он, подмигнув. — От меня лично.

Феликс, уже изрядно выпивший шампанского, развернул упаковку. Внутри, на шелковой подкладке, лежала пара мужских трусов. Но это были не просто трусы. Они были сшиты из чёрного кружева и тончайшего шёлка, с контрастной красной подкладкой. Дерзкие, откровенные, роскошные и совершенно неприличные. Феликс покраснел до ушей. Хёнджин, заглянув через плечо, издал короткий, хриплый смех — редкий, настоящий звук, который Феликс слышал от него, может быть, впервые.
—Остроумно, — сказал Хёнджин, забирая коробку. — Пригодится.

Их первая ночь как мужей прошла не в буйной страсти, а в странном, тихом единении. Феликс был в тех самых трусах, и Хёнджин долго смотрел на него, не скрывая восхищения, а затем просто обнял, как будто стараясь вобрать в себя, спрессовать в одно целое. Они лежали, прислушиваясь к биению сердец друг друга, связанные теперь не только меткой и страхом, но и законом, и кольцом на пальце, и этой безумной, неправильной, но единственно возможной для них любовью. Внизу, в опустевшем бальном зале, горел свет, и слуги убирали остатки пира. А в их новой, общей спальне царила тишина, полная тяжёлого, сложного и обретенного покоя. Пусть он и был куплен ценой свободы — но это был их покой. И на этой войне, длиною в жизнь, это было самой большой победой, на которую они могли надеяться.