Мой защитник

Цитата: «Он думал, что монстр придёт за ним с клыками и когтями. Он не ожидал, что монстр окажется единственным, кто услышит, как разбивается его тишина.»

Комната, которую ему показали, была прекрасна, как картинка из журнала о недоступной жизни. Большая, с панорамным окном, выходящим в ночной сад, с мягким ковром, дорогой минималистичной мебелью и собственной ванной из чёрного мрамора. Всё было идеально, стерильно и мёртво. Как склеп.

Как только дверь закрылась за бесшумно удалившимся слугой, воздух в комнате словно сгустился и наполнился свинцом. Феликс стоял посреди этого безупречного пространства, и стены начали медленно, неумолимо сходиться. Звук щелчка замка, тихий, но однозначный, отозвался в его костях эхом тюремной решётки.

Сначала просто закружилась голова. Потом в ушах поднялся шум — нарастающий, как рёв реактивного двигателя, заглушающий все остальные звуки. Сердце не просто забилось, а принялось бешено колотиться о рёбра, вырываясь наружу. Грудную клетку сдавило железными обручами. Воздух перестал поступать. Он хватал ртом пустоту, но лёгкие отказывались расширяться.

«Я задыхаюсь. Я умираю. Сейчас. Здесь».

Ноги подкосились, и он рухнул на холодный, идеально чистый пол, ударившись коленом, но не почувствовав боли. Его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Слёзы хлынули сами собой, горячие и беспомощные, заливая лицо, капая на полированный бетон. Он обхватил себя руками, стараясь сдавить, скомкать, чтобы занять меньше места, чтобы исчезнуть.

Мысли метались, уродливые и острые, как осколки стекла.
Метка. Она внутри меня. Она чужая. Она контролирует.
Он контролирует.
Я не человек. Я вещь. Помеченная вещь.
Монстр. Во мне сидит монстр, и он привлёк другого монстра. Я — приманка, я — болезнь.

Он скреб пальцами по внутренней стороне запястья, пытаясь содрать кожу, стереть тот ненавистный узор до мяса, до кости. Боль была острой, реальной, но она не перекрывала панику, а лишь подливала масла в огонь. Ему казалось, он чувствует, как метка пульсирует, как живой, чужеродный паразит, пьющий его страх.

— Нет… нет… — хрипел он, уткнувшись лицом в колени, сотрясаясь от рыданий. Мир сузился до тёмной, сжимающейся точки, полной ужаса и одного-единственного желания — перестать существовать. Избавиться от метки. От себя. От всего.

Хёнджин шёл по коридору, возвращаясь в свой кабинет после отдачи нескольких распоряжений. Он двигался бесшумно, его мысли были заняты расчётами: распределение людей после ночного инцидента, оценка дерзости Чанбина, меры по усилению безопасности. Он был живой машиной, холодным процессором, обрабатывающим данные угроз и возможностей.

Именно поэтому он почти физически споткнулся о звук.
Сначала— приглушённый стон, просочившийся сквозь толстую дверь. Потом — прерывистый, захлёбывающийся плач. Звук абсолютной, животной беспомощности. Не драматических рыданий, а того, что рвётся из горла, когда ломается сама душа.

Хёнджин остановился как вкопанный. Его пальцы непроизвольно сжались. Он знал, что должен идти дальше. Эмоции — слабость. Чужие эмоции — шум, помеха. Но его ноги развернулись сами. Рука легла на ручку двери. Он не постучал. Он вошёл.

Картина, открывшаяся ему, была далека от какой-либо эстетики страдания. Это был крах. Феликс лежал на полу в неестественной, скрюченной позе, весь мокрый от слёз и пота. Его тело билось в мелкой, беспорядочной дрожи. Рукав свитшота был закатан, и на запястье, рядом с меткой, краснели свежие, кровавые царапины — результат его собственных ногтей. Звуки, которые он издавал, были похожи на хрип утопающего.

Хёнджин наблюдал секунду, его лицо оставалось непроницаемой маской. В его глазах мелькнуло что-то сложное: не раздражение, не гнев. Скорее… понимание. Узнавание. Он медленно закрыл дверь за собой, заглушив звук для внешнего мира.

Он подошёл не сразу. Сначала опустился на корточки в метре от Феликса, уменьшив свою внушительную фигуру, стараясь не казаться давящей угрозой.
—Феликс, — позвал он, и его голос, обычно ледяной, стал тише, но не мягче. Точнее. — Ты дышишь слишком часто. Лёгкие не успевают.

Феликс, конечно, не услышал. Его мир состоял из нехватки воздуха и всепоглощающего страха. Хёнджин вздохнул, почти неслышно. Он придвинулся ближе, осторожно, как к дикому, раненому зверю.
—Слушай мой голос, — сказал он твёрже. — Ты не умираешь. Это паника. Она пройдёт. Но тебе нужно дышать.

Он протянул руку, но не чтобы схватить, а чтобы положить свою ладонь на спину Феликса, на тот участок между лопаток, где сердцебиение отдавалось особенно сильно. Прикосновение было твёрдым, весомым, якорем в бушующем море.
—Вдох… — скомандовал Хёнджин, и в его интонации была непререкаемая сила. — Медленно. Через нос. Чувствуй, как воздух заполняет грудь. Задержка. Теперь выдох — через рот. Медленнее, чем вдох. Повторяй за мной.

Он начал дышать громко, нарочито медленно и глубоко, задавая ритм. Прошло несколько мучительных мгновений, прежде чем тело Феликса, повинуясь древним инстинктам, начало неуверенно копировать этот паттерн. Вдох — с судорожным всхлипом. Выдох — с рыданием. Ещё вдох. Ещё выдох. Дрожь не прекращалась, но дикий блеск в глазах начал отступать, уступая место истощению.

— Монстр… — выдохнул Феликс, срываясь на шёпот, когда смог наконец выдавить из себя слово. — Я… монстр. Из-за этой… метки…

Хёнджин не ответил сразу. Он медленно, почти нежно, провёл большим пальцем по неповреждённой коже рядом с царапинами на запястье Феликса.
—Эта метка, — произнёс он чётко, глядя не на узор, а в глаза Феликсу, — не делает тебя монстром. Она делает тебя моим. А между этими понятиями — целая вселенная разницы. Монстры бесцельны. Они разрушают. Я… я оберегаю то, что считаю своим. Я строю. Защищаю. Да, моими методами. Да, на моих условиях. Но ты — не ошибка природы, Феликс. Ты — приобретение. Ценность. Ты боишься не метки. Ты боешься новой реальности. И это… нормально.

Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, что в его словах, странным образом, не было лжи. В его извращённой системе координат это была чистая правда.

Постепенно дыхание Феликса выровнялось, хотя тело ещё слабо подрагивало. Слёзы текли уже не от паники, а от опустошающей, всепоглощающей усталости. Он был пуст, как выброшенная на берег раковина.

Хёнджин наблюдал за ним ещё момент, затем, без лишних слов, перешёл к действиям. Он легко, почти без усилий, поднял Феликса на руки. Тот был лёгким, хрупким, не сопротивлялся, просто бессильно обвил его шею, уткнувшись мокрым лицом в воротник его рубашки. Он пахал солью, страхом и собой.

Хёнджин не понёс его в ту идеальную -комнату. Он пронёс его через тёмный коридор прямо в свои личные апартаменты. Спальня Хёнджина была ещё более аскетичной, чем остальной дом: огромная кровать с простым бельём, стеллажи с книгами, тяжёлый письменный стол. Ничего лишнего.

Он уложил Феликса на кровать, снял с него грязные кеды и носки, затем, немного поколебавшись, осторожно стянул испачканный полом свитшот. Феликс позволил делать с собой всё, что угодно, его веки уже тяжелели. Хёнджин накрыл его одеялом, затем, не раздумывая, лёг рядом сверху, не раздеваясь. Он не обнимал его, но его тело стало твёрдой, тёплой преградой между Феликсом и остальным миром, живым барьером.

— Спи, — сказал он, и это прозвучало как последний приказ на сегодня. — Никто не придёт. Никто не тронет. Ты в безопасности.

И, как это ни было парадоксально, под тяжестью этой чужой, опасной руки, в пределах этой роскошной клетки, Феликс впервые за долгое время почувствовал… не безопасность. Но прекращение погони. Он погрузился в сон не от уюта, а от полного истощения всех ресурсов страха.

---

Тем временем, в другом месте города.

Со Чанбин развалился в кресле в своём кабинете, стилизованном под старинный охотничий клуб. Трофейные головы зверей смотрели со стен стеклянными глазами. Он вертел в пальцах тяжёлый зажим для сигар.
—Он взял его к себе. В логово, — прошипел Чанбин, и его глаза горели мстительным огнём. — Не просто спрятал. Пригрел. Значит, мальчик — не просто актив. Он слабость.

Бан Чан, сидевший напротив, спокойно наливал в бокалы коньяк. Его движения были плавными, медитативными.
—Слабость — понятие растяжимое, — сказал он своим глубоким, убаюкивающим голосом. — Для Хёнджина это может быть и силой. Одержимость придаёт ему ярость. Но… она же и ослепляет. Он будет смотреть только на него. Перестанет замечать тени у себя за спиной.

Они обменялись долгим взглядом. План не требовал обсуждения вслух. Ударить не по Хёнджину. Ударить по его новоприобретённой «ценности». Сломать защищаемого — и защитник падёт сам, уничтоженный собственной связью.

---

В пентхаусе с видом на город.

Ли Минхо стоял у панорамного окна, безжизненно наблюдая за морем огней. В руке у него бокал с односолодовым виски, лёд уже почти растаял.
—Идиотский поступок, — произнёс он вслух, обращаясь к тишине.

— Который? — донёсся из-за его спины нервный голос. Хан Джисон рылся в мини-баре, выискивая что-нибудь послаще. — То, что Феликс пошёл через переулок, или то, что Хёнджин устроил ему спальню в своих апартаментах?

— Оба, — отрезал Минхо. — Эмоциональная вовлечённость — это брешь в броне. Большая, жирная брешь. За неё обязательно ухватятся.

Джисон наконец нашёл бутылку ликёра и налил себе в стакан.
—Может, ему просто… нужен кто-то? — неуверенно предположил он. — После того, что случилось с первым…

Минхо резко обернулся, и его холодный взгляд заставил Джисона смолкнуть.
—«Нужен»? Мы не в дешёвом романе, Джисон. В нашем мире «нужда» ведёт к могиле. Хёнджин либо одумается и отдалит мальчика в безопасное место под охрану, либо… — Он не договорил, отхлебнув виски. — Или мне придётся устранить проблему до того, как она устранит его.

Джисон сглотнул, потупив взгляд. В кармане его потрёпанных джинсов лежала флешка с незаконченными расчётами. С расчётами о разрыве неразрывной связи.

---

В квартире, заваленной книгами и странными безделушками.

Ян Чонин, известный в узких кругах как Ай Эн, стоял перед старым, треснувшим зеркалом в резной раме. Отражение было не совсем… стабильным. В полумраке комнаты за его спиной мягко колыхались, переливаясь лисье-рыжей шерстью, девять пушистых хвостов. Не иллюзия, а самая что ни на есть физическая реальность. На его голове, среди чёрных волос, торчали два острых ушка.

Он наклонился ближе к зеркалу, и его губы, обычно растянутые в наивной, детской улыбке, изогнулись в выражении древней, нечеловеческой мудрости и скуки. В глазах, которые сейчас были цвета тёмного мёда, вспыхнул аметистовый отсвет.
—Метка-боль, метка-страх, метка-тоска, — прошептал он, и его голос звучал как шелест листьев и звон разбитого стекла. — Какая вкусная, новая специя в игре. Защитник, который боится потерять. Защищаемый, который боится быть найденным. Их связь… она уже трещит по швам от их собственных страхов. И скоро… скоро можно будет предложить им выбор.

Он прикоснулся пальцем к стеклу, и в месте прикосновения поверхность на мгновение побелела, как иней. Цена его «помощи» всегда высока. Душа, привязанность, сама сущность связи. Чонин улыбнулся шире, показав ряд идеальных, чуть слишком острых зубов. Охота начиналась. И он был не охотником и не добычей. Он был тем, кто переворачивает игровую доску.

Внизу, в доме-крепости, Феликс спал, не зная, что его сон стал эпицентром, вокруг которого уже закручивались вихри чужих планов, авидов и холодных расчётов.