10. Надломленные мелки
"
Их история началась, как в плохом подростковом романе: в школьной библиотеке, где случайно столкнулись локтями, роняя книги. Мили Миллер, новенькая с прошлого года, уже успевшая прослыть дерзкой и язвительной красоткой с чёрными, как смоль, волосами и карими глазами, которые смеялись чаще, чем смотрели прямо. Уилл Баерс, тихий парень из странной компании, который больше всего на свете любил рисовать и проводить субботы в подвале у Майка.
Это была искра. Быстрая, яркая, обжигающая. Сначала это были украдкой переглядывания на уроках, потом – совместные проекты (она писала блестящие тексты, он делал к ним идеальные иллюстрации), потом – первое свидание в кафе-мороженом, где они говорили до самого закрытия. Их любовь была чистой, наивной и всепоглощающей. Они были уверены, что нашли друг в друге половинки.
Но подростковая любовь редко обходится без шипов.
Ревность Уилла была тихой, как и он сам. Она копилась, как грозовые тучи. Мили была популярна. С ней хотели общаться парни из спортивных команд, её звали на все вечеринки. Уилл видел, как они смотрят на неё, как смеется она в ответ на их шутки. Ему казалось, что её мир – яркий, шумный и слишком большой для него. Каждый её опоздание, каждый раз, когда она говорила «Я вчера была с ребятами из театрального...», отзывалось в нём ледяным уколом. Он молчал, копил, а потом выливалось в ссорах.
– Ты опять с этим Марком из баскетбольной? – спрашивал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– Уилл, мы просто делали стенгазету! Он мой друг!
– Друг, который пялится на тебя, как голодный пёс!
– Ты не владеешь мной! Ты становишься удушающим!
Ревность Мили была огненной, взрывной. Её раздражала его «слитность» с друзьями, особенно с Майком и компанией. Эти бесконечные игры в «Подземелья и драконы», эти свои шутки, на которые она не была в курсе. А ещё – его одноклассница, Эллис, которая была такой же тихой и «творческой личностью», как и он. Мили видела, как они могут молчать вместе в художественном классе, и это молчание казалось ей более интимным, чем любые разговоры.
– Ты опять всю субботу будешь в своём проклятом подвале? – шипела она.
– Это мои друзья, Мили. Я не могу их просто бросить.
– А меня можешь? Я тебе уже не интересна? Может, тебе с твоей Эллис лучше, вы же оба такие «глубокие»?
– Прекрати выдумывать! Ты сама вечно пропадаешь где-то!
Ссоры стали их языком любви. Они ссорились из-за всего: из-за того, кто кому не позвонил, из-за неловкого молчания в компании друзей, из-за разных вкусов в музыке. Они говорили обидные вещи, которые тут же жалели. Мили в гневе могла сказать, что он «скучный и живёт в своём детском мирке». Уилл, доведённый до предела, бросал, что она «поверхностная и ищет внимания у каждого прохожего». Они расходились в слезах, клялись никогда больше не разговаривать, а через день Уилл рисовал на её шкафчике маленькое сердечко, а она подсовывала ему в рюкзак его любимую шоколадку.
Но однажды случилась Большая Ссора. После школьного танца, где Мили много танцевала с тем самым Марком («Просто друзья, Уилл! Он помогал мне с конкурсом!»), а Уилл просидел весь вечер в углу с Эллис, обсуждая выставку («Мы просто говорили об искусстве!»), они взорвались одновременно. Были сказаны слова, которые уже нельзя было забрать. Уилл крикнул, что устал от её вечного флирта и непостоянства. Мили в ответ закричала, что он эгоист, который хочет, чтобы она сидела дома и ждала его, пока он играет в свои глупые игры.
– Может, нам просто не быть вместе? – выпалила она сквозь слёзы. – Мы только и делаем, что причиняем друг другу боль!
Уилл, бледный, с сжатыми кулаками, посмотрел на неё и просто кивнул.
– Да. Может, и правда.
Расставание было мучительным. Они стали чужими в школьных коридорах. Уилл ушёл с головой в рисование и D&D, пытаясь заглушить пустоту. Мили с головой окунулась в социальную жизнь, ходила на все вечеринки, смеялась громче всех, заводила новых «друзей». Но оба они были несчастны. Уилл видел её накрашенную и смеющуюся, и знал, что это фальшивая улыбка. Мили видела его, мрачного и одинокого в столовой, и её сердце сжималось. Они обманывали себя, думая, что так будет лучше.
Примирение началось с тихой катастрофы. Мили, после особенно тяжёлой вечеринки, где всё пошло не так, оказалась одна на пустой автобусной остановке под холодным осенним дождём. Она была пьяна, расстроена, и её накрыла волна такого тоскливого одиночества, что стало физически больно. Она не думала. Она просто достала телефон (новинка, которой она так гордилась) и набрала номер, который знала наизусть, но давно стёрла из записной книжки.
Уилл поднял трубку на третий гудок. Его голос был сонным, настороженным.
– Алло?
Он услышал лишь прерывистые всхлипы.
– Мили? Ты... ты где? Что случилось?
Она, захлёбываясь слезами, выпалила адрес. Через пятнадцать минут перед ней остановилась старая машина Джонатана. Уилл выскочил из неё без куртки, под проливным дождём. Увидев её, промокшую, дрожащую и беспомощную, вся его обида, ревность и боль испарились. Остался только инстинкт – защищать её.
Он отвёз её к себе. Дал сухую футболку, усадил на диван, накрыл пледом и молча поставил греться чайник. Она плакала, срывающимся голосом рассказывая о том, как всё было пусто и одиноко без него, как все эти «друзья» оказались фальшивками, как она ненавидит себя за те слова, что сказала.
– Я была ужасной. Ревнивой, эгоистичной дурой. Я просто... я так боялась, что ты поймёшь, что я не та, кем кажусь. Что я не достаточно «глубокая» для тебя.
Уилл сел рядом, не касаясь её.
– А я боялся, что я слишком «глубокий», то есть скучный, для тебя. Что ты рано или поздно уйдёшь к тому, кто сможет дать тебе больше веселья.
Они смотрели друг на друга сквозь пелену слёз и прошлых обид.
– Мы оба были идиотами, – тихо сказала Мили.
– Да, – согласился Уилл. – Но, кажется, мы были идиотами, которые друг без друга просто не могут.
Он осторожно протянул руку и вытер большим пальцем слёзу с её щеки. Она прикрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони.
– Я так по тебе скучала, – прошептала она.
– Я тоже, – признался он. – Каждый день.
Они не стали целоваться в ту же ночь. Это было бы слишком просто. Они просто сидели, держась за руки, и пили чай, слушая, как за окном стихает дождь. Это примирение было не взрывным, а тихим, осторожным, как выздоровление после долгой болезни.
На следующий день они начали всё с чистого листа. Но уже не как наивные дети, верящие в сказку, а как два подростка, которые узнали, как легко можно ранить того, кого любишь. Их любовь не стала идеальной. Иногда тень ревности всё ещё мелькала, иногда они спорили. Но теперь они знали цену молчанию и гордости. Они научились говорить. Говорить о своих страхах, а не кричать о них. И главное – они научились выбирать друг друга снова и снова. Не потому что это было легко, а потому что без этого было пусто и холодно, как на той автобусной остановке под ледяным осенним дождём.