Уилл Байерс и Милли Миллер

Хоукинс, 1989-й. Школа. Уилл Баерс — тот самый парень, которого все знали, но которого мало кто видел. Не в смысле пропажи в параллельном мире — это осталось в прошлом. А в том, что он был мастером оставаться на фоне. Его территория: подвал Майка Уиллера, где по субботам не стихали споры об «Эльфийских рунах» и тактике против орков. Его вселенная: листы ватмана, на которых тушью выплескивались не монстры, а глубокие, болезненные абстракции — вихри темных линий, которые, если приглядеться, складывались в хрупкие, прекрасные формы. Он был тихим, вежливым, носил клетчатые рубашки и казался абсолютно незаметным на фоне более ярких ребят вроде Стива или даже своего же брата, Джонатана.

А потом появилась Она.

Мили Миллер ворвалась в Хоукинсскую старшую школу не как новенькая, а как торнадо. С первой же недели о ней ходили легенды. Видели, как она на заднем дворе школы, прислонившись к кирпичной стене, с невозмутимым видом курила, отбиваясь от заигрываний старшеклассников одной леденящей фразой, которая могла быть как саркастичным «Отвали», так и отборным матом. Она носила рваные джинсы, косуху поверх футболок панк-групп, а на её руках красовались самодельные татуировки тушью. Но главное — она каталась на скейте. Не для показухи, а с яростной, грациозной агрессией, будто пытаясь скейтом перепахать асфальт. И она была ослепительно, опасно красива. Рыже-медные волосы, всегда растрепанные, пронзительные зеленые глаза с насмешливым прищуром и острые скулы. Вокруг неё постоянно вился рой парней — спортсменов, плохишей, просто любопытных. Она дразнила их, издевалась, иногда могла дать сдачи, если кто-то лез слишком навязчиво, и растворялась в клубах дыма, оставляя за собой шлейф слухов — говорили, она балуется не только сигаретами.

Уилл видел её. Конечно, видел. Как и все. Он наблюдал за ней из окна класса, когда она в одиночестве делала трюки на пустой площадке. В её движениях была та же жестокая, чистая геометрия, что и в его самых мрачных рисунках. Он чувствовал её, как чувствовал грозу перед дождем — как сгущение энергии, которое вот-вот разрядится. Он и подумать не мог, что их миры пересекутся.

Пересеклись они у мусорных баков за школой — месте, которое Уилл старательно обходил стороной. Он торопился, в руках — папка с новыми эскизами. Из-за угла, не сбавляя скорости, вылетела она на скейте. Столкновение было неизбежно. Они грохнулись на асфальт, его бумаги разлетелись веером.
— Черт! Смотри куда... — начала она, отряхиваясь, но замолчала.
Её взгляд упал не на него, а на один из рисунков, приземлившийся у её скейта. На нём был не монстр и не абстракция. Это был скейтборд в полёте, замерший на фоне размытого, агрессивного города. Линии были живыми, динамичными, в них чувствовалась не просто форма, а сама скорость, бунт, энергия падения и взлёта.
— Это чё, моя доска? — она подняла лист, её насмешливый взгляд сменился на заинтересованный.
— Нет, я... я просто иногда рисую то, что вижу, — пробормотал Уилл, собирая бумаги.
— Видишь, значит, — она прищурилась, изучая его. Его клетчатую рубашку, аккуратные волосы, испуганно-сосредоточенное лицо. Потом её взгляд скользнул по другим рисункам — там были темные, закрученные воронки, лица, искаженные тихим криком, одинокие фигуры в пустоте. Красота была странной, болезненной. — Охуенно, — выдохнула она без тени сарказма. — Ты тот самый парень, который в подвале с Уиллером драконов всяких рисует?
— Dungeons & Dragons, да, — кивнул Уилл.
— Прикольно, — она протянула ему рисунок. — Можешь оставить. В счёт компенсации за испуг.

С этого началось что-то невообразимое. Мили, к всеобщему шоку, начала искать его общества. Она находила его в столовой, садилась напротив без приглашения, молча курила (за что их постоянно выгоняли), а потом спрашивала про какой-нибудь его рисунок. Её вопросы были не «Что это?», а «Что ты чувствовал, когда это рисовал? Почему здесь красный, а не черный?». Она видела смысл там, где другие видели лишь мрак.

Её окружение ржало. «Ты что, с этим ботаником везешься, Милс?» — кричал ей какой-то качок. В ответ она спокойно посылала его куда подальше. Уилл чувствовал себя не в своей тарелке. Он боялся её мира — мира сигарет, ночных тусовок, странного химического блеска в глазах после «чего-то» покрепче. Но её тянуло к его миру — к миру тишины, воображения, где боль превращалась в искусство.

Однажды вечером она пришла к нему домой, когда Джойс и Джонатан были в отъезде. От неё пахло дымом, дешевым пивом и чем-то горьковато-сладким. Она была на взводе, глаза горели неестественным блеском.
— Нарисуй меня, — сказала она, скидывая косуху и падая в кресло. — Нарисуй меня настоящую. Не ту, которую все видят.
Уилл взял уголь. Он рисовал не красоту, а трещины. Напряжение в уголках рта. Тень страха в насмешливых глазах. Одиночество, которое она носила как броню. Когда он закончил, она подошла, посмотрела долго-долго. Потом схватила его за лицо и поцеловала. Это был поцелуй-битва, поцелуй-вторжение. Вкус табака, металла и чего-то чужого. Он ответил с неожиданной для себя силой, вцепляясь пальцами в её растрёпанные волосы. Это было страшно и невероятно.

Она выбрала его. Из всех — его. Тихого парня с рисунками. Это было самой большой загадкой для всей школы. Их отношения были взрывоопасной смесью. Он ждал её у скейт-парка, она засыпала на его плече после бурных ночей, пока он дорисовывал детали на новом холсте. Он видел, как она «улетала», и ему было до ужаса страшно. Он пробовал говорить, но она отмахивалась: «Расслабься, Баерс. Я всё контролирую». Но в её глазах он видел, что контроля нет.

Переломным стал вечер, когда она пришла к нему в слезах, вся трясясь, не от наркотиков, а от истерики. Что-то пошло не так на тусовке. Она была в отчаянии, в панике.
— Я не чувствую ничего, понимаешь? Ни-че-го! — рыдала она, бьюсь кулаками ему в грудь. — Только когда качусь. Или когда... Или когда смотрю на твои чертовы рисунки! Ты в них всё чувствуешь! А я нет! Я пустая!

Он просто держал её. Крепко. Молча. Не читал лекций. Просто был там. А потом взял её за руку и повёл в подвал, к своим друзьям. Майк и компания опешили, увидев легендарную Мили Миллер с опухшими от слёз глазами. Но Уилл сказал: «Она будет играть. Дайте ей лист персонажа».
И мир «Подземелий и Драконов», мир воображения, где можно было быть кем угодно, стал её новым, безопасным кайфом. Она создала дерзкую эльфийскую разбойницу, и в её глазах снова появился огонь — живой, а не химический.

Их первая близость случилась позже, когда она уже месяц была «чистой». Это было в его комнате, среди запаха масляных красок и старого дерева. Не было агрессии, не было игры. Была тихая, выстраданная нежность. Она, обычно такая дерзкая, была робкой. Он, обычно такой робкий, был уверенным. Он целовал шрамы на её коленях от падений со скейта, следы от иглы на внутренней стороне локтя (она прятала глаза), а она пальцами водила по контуру его позвоночника, словно читая Braille его души.
— Я так боюсь, — прошептала она в темноте, прижимаясь к нему всем телом.
— Я тоже, — признался он. — Но мы можем бояться вместе. Это меньше, чем поодиночке.

Она не стала «хорошей девочкой». Иногда на заднем дворе школы всё ещё видели её с сигаретой. Иногда её резкость пугала. Но теперь рядом с ней был Уилл. И когда какой-нибудь придурок лез к ней, она уже не просто посылала его. Она смотрела через плечо на Уилла, который стоял поодаль с блокнотом, и говорила: «Видишь вон того тихого парня? Он нарисует твою душу, и она будет похожа на мокрую кляксу. А мою он уже нарисовал. Так что проваливай».

Они были странной парой. Дерзкая, ломаная королева заднего двора и тихий художник из подвала. Но в этом был смысл. Он давал её бунту форму и глубину. Она вытаскивала его тишину в мир и наполняла её живым, пусть и колючим, теплом. Она выбрала его, потому что в его глазах не было желания её «исправить» или «приручить». Было только понимание. А он выбрал её, потому что в её хаосе он увидел самую красивую, самую сложную и самую настоящую картину, которую ему доводилось встречать.