7. Невидимые чернила
Они были друзьями с песочницы. Уилл Баерс и Мили Миллер. Неразлучные. Он — тихий парень с блокнотом, в котором жили миры и драконы. Она — громкая, искрящаяся девчонка с разбитыми коленками и заразительным смехом, который разгонял любые тучи над головой Уилла. Их дружба была аксиомой: Уилл и Мили, как две половинки одного пазла, где он — тихий, глубокий фон, а она — яркий, хаотичный передний план.
Уилл не заметил, когда аксиома дала трещину. Может, когда Мили в четырнадцать впервые накрасила ресницы тушью и пахла уже не детским шампунем, а чем-то терпким и взрослым. Или когда в пятнадцать она впервые пришла на их вечер просмотра фильмов с каким-то парнем из футбольной команды, Стивом, и её смех звучал для Уилла фальшиво, а рука того парня на её плече казалась актом вандализма.
Он понял это со всей ясностью в шестнадцать. Они сидели на крыше её дома, пили дешёвую колу и смотрели на звёзды, как делали это сто раз. Она рассказывала о новом парне, Дэйве, у которого был мотоцикл. И Уилл поймал себя на мысли, что хочет не слушать, а стереть с её губ имя Дэйва своим поцелуем. Хочет не смотреть на звёзды, а видеть в их отражении в её глазах — себя. Это было как удар током. Он был влюблён. Безнадёжно, безответно и так глубоко, что это пугало.
С этого момента его жизнь превратилась в тихую пытку. Мили меняла парней как перчатки. Футболисты, музыканты, плохиши со старшей школы. Каждый был «самым-самым», пока не становился «полным придурком». А Уилл был всегда. Друг. Удобный, безопасный, предсказуемый Уилл. Он носил её сумки, выслушивал истории о свиданиях, подвозил её, когда эти «крутые парни» забывали, и скрипел зубами от ревности, которая разъедала его изнутри.
Они начали ссориться. Раньше они почти не ссорились.
— Он тебе не пара, Милс! Он и двух слов связать не может! — вырывалось у него после того, как очередной её бойфренд грубо отозвался о её интересах.
— А ты будешь решать, кто мне пара? — огрызалась она. — Ты мой друг, Уилл, а не папа! Расслабься!
— Может, я просто не хочу, чтобы тебя использовали! Может, я вижу больше, чем ты!
— Видишь? Ты всегда «видишь»! Ты слишком много думаешь, Уилл! Живи проще!
Он жить проще не мог. Он видел, как её яркость тускнеет от этих отношений, как она начинает курить, потом пробует травку на вечеринках, потом что-то покрепче. Он пытался говорить. Она отмахивалась. Их дружба покрывалась шрамами от обидных фраз и неловкого молчания. Он рисовал её портреты — грустные, с тенью в глазах, которые она не видела. Она называла их «мрачняком» и просила нарисовать что-нибудь повеселее.
Последней каплей стал Джейк. Гладкий, из богатой семьи, приехавший из большого города. Он обращался с Мили как с дорогой игрушкой — красиво, но бездушно. Уилл ненавидел его с первой встречи. Их ссора вышла за все рамки.
— Ты просто завидуешь! — крикнула ему Мили в парке, после того как он в очередной раз раскритиковал Джейка. — Завидуешь, что у кого-то есть смелость жить, а не сидеть в своём подвале с кисточками! Ты боишься всего на свете, Уилл, и злишься на тех, кто не боится!
Это было так несправедливо и так больно, что он онемел. Он просто развернулся и ушёл. Они не разговаривали две недели — самый долгий срок за всю их жизнь.
А потом, в три часа ночи, в его дверь позвонили.
Он открыл и едва узнал её. Мили стояла на пороге, покачиваясь. От неё пахло алкоглем, дешёвыми духами и чем-то горьким, химическим. Её тушь расплылась чёрными ручьями по щекам, а в глазах стоял не просто испуг, а абсолютная, животная потерянность. За её спиной моросил холодный дождь.
— Уилл... — её голос сорвался на хриплый шёпот. Она шагнула вперёд и уткнулась лицом в его грудь, обхватив его так, как будто тонула. Тело её мелко дрожало. — Он... он сказал, что я скучная. Что я «использованный материал». Со всеми так... они все...
Он молча ввёл её в дом, усадил на диван в гостиной, накинул на плечи свой старый тёплый худи. Она позволяла ему двигать собой, как куклой, безвольно опустив голову.
— Они меня не понимают, — выдохнула она, глядя в пустоту расширенными зрачками. — Они видят красивую картинку. Рыжие волосы, смех, дерзость. Им нужна эта картинка на своей руке, как трофей. Но когда картинка начинает грустить, или бояться, или хочет просто молча сидеть... они пугаются. И уходят. Они не хотят видеть то, что внутри. Они не видят... меня.
Она подняла на него заплаканные глаза, и в них сквозь химический туман пробивалось что-то невыносимо хрупкое и настоящее.
— А ты... ты всегда видел. Даже то, чего я сама не видела. Ты видел во мне что-то... стоящее. Ещё когда я была дурнушкой с торчащими ушами. Ты видел меня скучной, злой, глупой — и всё равно оставался. Ты единственный, кто смотрит на меня... так, как нужно.
Её слова повисли в воздухе, звонкие, как разбитое стекло. Уилл стоял перед ней, чувствуя, как все его обиды, вся ревность, вся боль тают под жаром этой исповеди и дикой жалости. Он опустился перед ней на колени, взял её холодные руки в свои.
— Я не просто видел, Мили, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было отчеканено в тишине ночи. — Я люблю. Всю тебя. И яркую, и сломанную, и ту, что прячется внутри. Я всегда любил. Просто боялся, что если скажу, то потеряю и это — право быть рядом, когда тебе плохо.
Она смотрела на него, и по её лицу текли новые слёзы, уже чистые, смывающие тушь и весь тот фальшивый налет, за которым она пряталась. Она медленно провела пальцами по его щеке, как будто впервые ощупывая его черты.
— Значит, всё это время... твоя ревность... это потому что...
— Потому что я умирал внутри каждый раз, когда ты выбирала кого-то другого, — признался он, не отводя взгляда.
Она не сказала ничего. Она наклонилась и поцеловала его. Это был не страстный, не пьяный поцелуй. Это был поцелуй-открытие. Поцелуй-возвращение домой. Вкус соли от слёз, горечь дыма и под всем этим — знакомый, родной вкус детства, доверия и той самой, настоящей Мили, которую он знал и любил всегда.
На следующее утро они проснулись вместе на том же диване, укрытые одним пледом. У неё болела голова, и стыд за вчерашнее читался в её глазах. Но когда она увидела, как он смотрит на неё — без осуждения, с той же нежностью и пониманием, — стыд растаял.
— Всё изменится? — тихо спросила она.
— Всё только начнётся, — ответил он и поцеловал её в лоб. — Но начнётся с правды.
Они не стали парой в одночасье. Слишком много было ран, которые нужно было залечить, и привычек, от которых нужно было отвыкнуть. Но теперь у них был секрет, общая тайна, которая была крепче любой дружбы: он видел её насквозь и любил. А она, наконец, позволила себя увидеть и открыла, что тот, кто был рядом всё это время, — единственный, кто видел её по-настоящему. И в этом зрении была любовь, которой она так отчаянно искала во всех не тех местах.