5. За эскизами и популярности
Старшая школа Хоукинса жила по своим негласным законам. На вершине пищевой цепочки, вопреки всем стереотипам, стоял не капитан баскетбольной команды, а Уилл Баерс. Не тот хрупкий, травмированный парень из средних классов, а его старшая, уверенная в себе версия. Красивая загадка. Талантливый художник, чьи работы уже выставлялись в Индианаполисе, лицо с обложки школьной газеты, друг крутых ребят — Стива Харрингтона, дающего ему "свою харизму в аренду", и Робин Бакли, вместе с которой он вёл арт-клуб. У него были фанатки. Много. Они вздыхали по его задумчивому взгляду, копировали его стиль — слегка потрёпанные джинсы и чёрные футболки с принтами нишевых групп, мечтали быть его музой. Уилл ко всему этому относился со спокойной, чуть усталой вежливостью. Его настоящий мир был на холсте, а не в школьных коридорах.
Всё изменилось в один осенний понедельник, когда в их класс по литературе ввели новенькую. Мили Миллер. Неброская. Простая тёмно-синяя юбка, белая блузка, рыжеватые волосы собраны в неаккуратный пучок, из которого выбивались пряди. Она представилась тихим голосом и сразу же села за последнюю парту у окна, словно пытаясь раствориться.
Уилл, обычно пропускающий всё мимо ушей на первых уроках, оторвался от наброска в полях учебника. Его взгляд зацепился за неё. Не за лицо (она упорно смотрела в стол), а за её руки. Пока учитель говорил о символизме в "Великом Гэтсби", её правая рука лежала на раскрытом блокноте, и указательный палец почти незаметно водил по бумаге. Она рисовала в воздухе. Он различал знакомые, профессиональные движения — она выверяла пропорции невидимой фигуры, наносила лёгкие, уверенные штрихи. Это был язык, который он понимал лучше английского.
Интерес перерос в одержимость на следующей неделе. Он случайно (не совсем случайно) прошёл мимо неё, когда она одна обедала на скамейке у спортивного поля. В её раскрытом блокноте был не конспект, а потрясающий, детализированный набросок старого дуба на краю поля. Работа была сырой, но в ней чувствовалось понимание. Понимание текстуры коры, игры света в листве, грубой силы природы.
— Эй, — сказал он, садясь рядом без приглашения. Её взгляд метнулся к нему, полный паники оленя, попавшего в свет фар. — Это сильно.
— С-спасибо, — пробормотала она, пытаясь захлопнуть блокнот.
— Не закрывай, — его рука легла на обложку. Лёгко, без силы. — Меня Уилл зовут. Ты откуда?
Оказалось, она переехала из маленького городка, где её мама держала художественную студию. Рисовала Мили с детства, но никогда не воспринимала это как что-то серьёзное. "Просто для себя", — сказала она, краснея.
Уилл, к изумлению всей школы, начал проводить с ней время. Он игнорировал шепотки и удивлённые взгляды. Он нашёл в ней то, чего не было ни в одной из его фанаток: чистую, неиспорченную любовь к искусству. Она не хотела ничего от него, кроме советов по перспективе. Она видела мир через призму линий и форм, а не через призму школьной иерархии.
Их первое свидание было не в кафе и не в кино. Он привёл её в заброшенный цех на окраине, своё тайное место, где стены были расписаны граффити. Они принесли краски и молча, в течение нескольких часов, расписывали одну стену. Он рисовал космические туманности, а она добавляла к ним причудливых, биомеханических существ, похожих на иллюстрации из её блокнота по биологии. Они не разговаривали. Они творили. А потом, весь в краске, он взял её за подбородок и спросил: "Можно?" Она кивнула, и он поцеловал её. Поцелуй был ярким, как вспышка света, пахнущий акрилом и свободой. В нём не было осторожности, с которой он обычно целовал девушек. Была жажда. Жажда настоящего.
Фанатки взбеленились. "Она же серая мышка!", "Что он в ней нашёл?". Уилл отвечал всем одним предложением: "Она видит цвета, которых вы даже не знаете". Его друзья, вначале недоумевающие, быстро прониклись. Мили оказалась остроумной и преданной. Стив даже как-то заметил: "Баерс, наконец-то ты выбрал не картинку с обложки, а целую книгу. И книга, блин, интересная".
Их первая близость случилась в его студии — переделанном гараже. Вокруг стояли холсты, пахло скипидаром и масляной краской. Было нервно. Она дрожала, а его уверенность куда-то испарилась. Это было не идеально. Но это было честно. Он целовал каждую веснушку на её плечах, а она пальцами исследовала контуры его татуировок (серия линий, символизирующих координаты Хоукинса). "Ты настоящий", — прошептала она ему на ухо, когда они лежали потом на старом диване, укрывшись его заляпанным краской пиджаком. И для Уилла, который годами чувствовал себя картонной декорацией собственной популярности, это был величайший комплимент в его жизни.
Мили не стала "королевой школы". Она осталась собой. Девушкой с блокнотом, которая ходила за руку с самым популярным парнем Хоукинса и не замечала завистливых взглядов. Потому что её мир теперь вращался вокруг двух осей: её любви к рисованию и её любви к Уиллу. А он, наконец, нашёл не фанатку, не поклонницу своего таланта, а соавтора. Девушку, которая видела не Уилла Баерса — школьную икону, а Уилла Баерса — художника. И в её глазах он был бесконечно больше, чем любая нарисованная им картина.