4. Теория хаоса и тепла
Это началось с войны. Точнее, с холодной войны, развязанной в коридорах Хоукинской средней школы осенью 1985 года.
Мили Уиллер считала Уилла Баерса и всю его компанию инфантильными, застрявшими в детстве, которое давно кончилось, стоило им лишь пережить реальный апокалипсис. Они цеплялись за «D&D», вечеринки в подвале и свои мальчишечьи клубы, как за спасательный круг. А Уилл, тихий, вечно грустный Уилл, был худшим из них. Живой памятник прошлому, который все носили на руках, боясь сломать.
Уилл, в свою очередь, видел в Мили высокомерную выскочку, которая ворвалась в их и без того пошатнувшийся мир с ее цитатами из сложных книг, презрением к их играм и холодным, аналитическим взглядом. Она напоминала ему тех ученых из лаборатории Хоукинса — наблюдала, делала выводы, не пытаясь почувствовать. Она была рядом с Джонатаном, но казалась пришельцем с другой планеты, где не было места ни монстрам, ни дружбе, проверенной кровью.
Их словесные дуэли стали легендой.
— Ты просто боишься, что твой маленький клуб потеряет актуальность, если в нем появится кто-то, кто задает вопросы, — бросала Мили, когда Уилл защищал их еженедельные кампании.
— А ты боишься, что если перестанешь все контролировать и анализировать, то поймешь, что здесь нет схемы, Мили! Только хаос! И мы в нем выжили, а не прочитали о нем в книжке! — парировал он, и глаза его, обычно мягкие, вспыхивали гневом.
Перелом случился в школьной библиотеке. Они оба засели за одним столом, готовясь к проекту по физике, который им в наказание за срыв урока поручили делать вместе. Аргументы перешли на личности. Мили сказала что-то колкое про «цепляние за травму как за оправдание». Уилл, бледный от ярости, встал и резко дернул стул.
— Ты думаешь, я люблю это чувствовать? Что мне нравится, когда за мной следят взгляды, полные жалости? — его голос дрожал, но это был не страх. Это была накопленная боль. — Ты не знаешь, каково это — быть «тем парнем, которого похитили». Я бы с радостью стер это! Но я не могу! И я не буду извиняться за то, что ищу покой в том, что мне знакомо!
Он ожидал очередной саркастичной реплики. Но Мили молча смотрела на него. И впервые он увидел в ее глазах не холодный анализ, а растерянность. Почти стыд.
— А я... — голос ее сорвался. — Я думала, ты этим манипулируешь. Чтобы тебя жалели. Как это иногда делаю я со своей «странностью».
— Я не манипулирую, — прошептал он, опускаясь на стул. — Я просто пытаюсь выжить. Снова. Каждый день.
Работа над проектом продолжилась в гробовой тишине. Но это была уже не враждебная тишина. Она была тяжелой, неловкой. На прощание Мили пробормотала: «Прости». Уилл кивнул, не глядя.
Следующая встреча была в видеосалоне. Мили помогала Джонатану разбирать кассеты. Уилл пришел с друзьями. Их взгляды встретились через комнату, и в этот раз в них не было искр. Было лишь усталое перемирие.
Они начали говорить. Осторожно, как саперы. О книгах (оказалось, они оба любят научную фантастику). О музыке (его рисунки под звуки The Clash, которые она обожала). О страхе быть не таким, как все. Ненависть растаяла, обнажив уязвимость, которую они так яростно защищали. Притяжение пришло незаметно, как краска, просачивающаяся в бумагу, — сначала легкий оттенок уважения, потом интерес, а затем что-то острое, физическое, что заставляло Уилла смотреть на ее губы, когда она говорила, а Мили — ловить дрожь в своих пальцах, когда их руки случайно соприкасались над стопкой кассет.
Первый поцелуй случился в ее комнате, среди разобранных радиоприемников. Он был жаждным, с оттенком былой злости, превратившейся в страсть. Они целовались, прижавшись к столу, сметая на пол винтики и схемы, как будто стирая последние барьеры.
А сейчас. Сейчас Уилл стоял на пороге ее комнаты, сердце колотилось как бешеное. Друзья уехали, оставив их под предлогом «посмотреть фильм». Тишина в доме была оглушительной.
— Ты уверен? — спросила Мили. Она была в одной его старой футболке, доставшейся от Джонатана. Ее ноги были босыми.
Вместо ответа он шагнул вперед и закрыл дверь. Потом прижал ее к ней, целуя с той самой интенсивностью, которая когда-то была уделом их ссор. Это был поцелуй-битва, поцелуй-завоевание и почетная капитуляция одновременно.
Они добрались до кровати, спотыкаясь о книги. Его пальцы, дрожа, стягивали с нее футболку. Ее руки расстегивали его джинсы. Не было нежности первых открытий. Была давно сдерживаемая буря. Они смотрели друг другу в глаза, и в ее взгляде он видел не ученого, а девушку, которая так же потеряна и напугана, как он. Которая прятала свою уязвимость за стеной высокомерия, как он прятал свою за стеной молчания.
Когда он вошел в нее, Мили вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Он замер, чувствуя, как все его существо, каждая клетка, которая помнила холод и боль, наполнялась невыносимым, очищающим жаром. Это не было бегством от кошмаров. Это была атака на них. Каждым движением бедер, каждым стоном, каждым поцелуем он заявлял: Я жив. Я здесь. Я чувствую это, а не то.
Она отвечала ему с той же яростью, обвиваясь вокруг него, шепча на ухо не слова любви, а свое имя: «Уилл, Уилл, Уилл...», как будто заклинание, как будто утверждение факта. Их тела, столь разные — ее угловатость и его хрупкость — сплелись в идеальном, неистовом противостоянии, которое могло закончиться только одним: взаимным уничтожением старых обид и рождением чего-то нового.
Когда волна накрыла их, Уилл упал на нее, зарылся лицом в ее рыжие волосы, пахнущие машинным маслом и яблоками. Дрожь проходила через него волнами, вымывая последние осколки льда. Они лежали, тяжело дыша, потные и настоящие.
Мили первой нарушила тишину, ее голос был хриплым.
— Так лучше, чем ненавидеть?
Уилл приподнялся, чтобы посмотреть на нее. На ее лице не было ни тени былого высокомерия. Только усталость, мир и что-то очень похожее на благодарность.
— В миллион раз, — прошептал он и снова поцеловал ее, уже медленно, сладко, прочерчивая путь от вражды к этому — к теплу, хаосу и дому, который они, против всех шансов, нашли в объятиях друг друга.