ЛЮБОВЬ, КОТОРАЯ РАЗОРВАЛА ТЬМУ

Год. Целый год. Мир для Уилла Байерса стал черно-белым и беззвучным. Он функционировал. Закончил школу. Помогал Джойс. Разговаривал с друзьями. Даже поступил в местный колледж на художественные курсы. Но он не жил. Он существовал. Ночью его мучили кошмары, где он снова и снова видел, как она улыбается и исчезает. Днем он видел ее в каждом темноволосой девушке на улице, в смехе ребенка, в отблеске солнца на стекле. Его любовь к ней не стала тише. Она стала тихой, глубокой рекой, текущей подо льдом его повседневности, и эта река размывала его изнутри.

Он перестал рисовать фантастических существ. Он рисовал только ее. Сотни портретов. Карандашом, акварелью, маслом. Ее в голубом платье на балу. Ее с сияющими глазами в момент гнева. Ее спящую в больнице. Ее последнюю улыбку. Комната стала святилищем ее памяти.

Он не носил больше ее стеклышко на шее. Он зашил его в подкладку пиджака, у самого сердца. Его камень с дыркой лежал на ее пустой постели в доме ее мамы.

Друзья пытались. Приходили, звали куда-то, говорили о будущем. Он улыбался, кивал, но его глаза оставались пустыми. Они боялись за него. Боялись, что лед однажды треснет, и река унесет его с собой.

Наступил день. Ровно год с того момента, как портал захлопнулся. Символичная дата. Уилл сидел в своей комнате перед новым холстом. Он пытался писать ее по памяти, но краски не слушались, выходили тусклыми, мертвыми. Он отшвырнул кисть, опустил голову на руки. Тишина в доме была звенящей. Джойс ушла на ночную смену, Джонатан — к Нэнси.

И тогда он услышал. Не звук. Ощущение. Теплую волну, прошедшую по его коже, знакомую до боли вибрацию в самой глубине груди, там, где когда-то была их связь. Он замер, не смея дышать. Это был призрак. Галлюцинация отчаяния.

Скрипнула половица в коридоре. Медленные, неуверенные шаги. Они остановились у его двери.

Сердце Уилла остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Он медленно, будто в кошмаре, поднял голову.

Дверь тихо открылась.

В проеме, освещенная светом из гостиной, стояла она. Милли. Настоящая. В простых джинсах и свитере, слишком больших для нее, будто одолженных. Ее волосы были короче, лицо — более худым, с новыми, тонкими морщинками у глаз. Но глаза... ее глаза были теми же. Янтарными, глубокими, и в них жила такая тихая, бесконечная усталость и такая же бесконечная нежность.

Он не помнил, как встал. Не помнил, как преодолел расстояние между ними. Он просто оказался перед ней, дрожа как в лихорадке, не веря, боясь, что она рассыплется от прикосновения.

— Милли... — это был хрип, а не имя.

Она подняла руку и коснулась его щеки. Ее пальцы были теплыми. Настоящими.
— Привет, Уилл.

И тогда плотина внутри него рухнула. Он втянул ее в объятие, такое сильное, что у нее вырвался легкий стон, но она не сопротивлялась. Он целовал ее лицо, волосы, глаза, губы, смешивая поцелуи со слезами, с рыданиями, которые сотрясали все его тело. Он повторял ее имя, снова и снова, как мантру, как заклинание, способное удержать ее здесь.

— Больше не бросай меня, — выдохнул он, его голос был разбитым, полным детской мольбы. Он уткнулся лицом в ее шею, и его плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Я не выдержу еще одного раза. Я не выживу.

Она обнимала его, гладила по спине, по волосам, целовала его виски, его мокрые от слез ресницы. И сама плакала, тихо, исцеляюще.
— Я все видела. Каждый твой день. Каждую твою ночь. Я чувствовала твою боль. Она тянула меня назад. Сквозь тьму. Сквозь время. Я пришла, когда все окончательно утихло. Когда он умер по-настоящему. Навсегда. — Она отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и в ее взгляде была та же железная решимость, что и тогда, но теперь смягченная любовью. — Я обещаю. Я больше никогда не уйду. Никуда. Мы дома. Мы выиграли.

Они простояли так, обнявшись, не зная, сколько времени прошло. Потом она увидела свои портреты на стенах, на мольберте, и тихо рассмеялась сквозь слезы.
— Ты все еще рисуешь меня криворукой?
— Всегда, — прошептал он, прижимая ее к себе снова.

Она рассказала ему, как смогла. Как в последний миг, вместо того чтобы направить всю силу на уничтожение, она использовала часть ее, чтобы создать вокруг себя кокон, карман реальности внутри аннигилирующего взрыва. Год она провела там, в подобии стазиса, заживая, пока энергия Изнанки медленно угасала вокруг нее, пока последняя искра Векны не потухла навсегда. А потом... нашла слабое место, трещинку в самой реальности, и вышла. Здесь. Сегодня. Ровно через год. Потому что чувствовала, что он ждет.

Шли годы. Они не стали знаменитостями. Не стали супергероями. Они стали просто Уиллом и Милли. Поженились в маленькой лесной часовне. На свадьбе плакали все — Джойс, Майк, Лукас, Дастин, все, кто прошел с ними этот ад. Эль была подружкой невесты. Уилл, конечно, нарисовал все пригласительные сам.

У них родились двое детей. Девочку назвали Джой, в честь Джойс. У нее были веснушки Милли и серьезные, добрые глаза Уилла. Мальчика назвали Генри — это было нейтральное имя, не связанное ни с какими тенями прошлого. У него были кудри Дастина и неугомонный характер Милли в детстве.

И однажды, когда дети уже подросли, а в Хокинсе давно воцарился мир, они приняли решение. Вместе. Они обратились в восстановленную, но теперь уже этичную и открытую лабораторию доктора Оуэнса. Процедура была добровольной, сложной и небезопасной. Но они прошли ее, держась за руки, глядя друг другу в глаза.

Их силы — и светлая, и темная, которые были и проклятием, и спасением, их мечом и щитом, — тихо угасли. Не сразу. Постепенно, как затухает эхо. Они стали обычными людьми. Уилл открыл небольшую студию, где учил детей рисовать. Милли стала детским психологом, помогая тем, кто пережил травмы.

Иногда, в тихие вечера, сидя на крыльце своего дома и наблюдая, как их дети играют на лужайке, Уилл брал руку Милли и находил пальцами едва заметный, почти исчезнувший шрам на ее плече. А она касалась его старого шрама от когтя демогоргона.

Они больше не говорили о монстрах, об Изнанке, о битвах. Им не нужно было. Все, что было важно, жило здесь: в их переплетенных пальцах, в смехе детей, в тихом шелесте листьев над головой. Их любовь, которая началась с камня с дыркой и синего стеклышка, прошла через тьму и ад, чтобы вернуться к свету. К простому, настоящему, повседневному свету.

Она была историей, которую они иногда рассказывали детям у камина, как страшную, но со счастливым концом сказку. Сказку о любви, что оказалась сильнее любой тьмы. Любви, которая длилась от начала и до самого конца. А потом — просто продолжалась.