XXX
«Mercedes» мчался по шоссе, огибающему Женевское озеро, удаляясь от города. В салоне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Эвелины и ровным гулом двигателя. Она сидела, прижавшись к Сереже, ее плечи мелко дрожали. Она не плакала, просто смотрела в пустоту широко раскрытыми глазами, в которых застыл шок.
Сережа обнимал ее, пытаясь успеть, но его собственные нервы были натянуты до предела. Он смотрел на затылок Аршавина, сидевшего впереди. Этот человек, их бывший враг, только что спас им жизнь. Мир перевернулся с ног на голову.
«Призрак» свернул с шоссе на неприметную грунтовую дорогу, ведущую в лес. Через несколько минут они подъехали к уединенному современному дому с панорамными окнами, выходящими на озеро. Безопасный дом.
— Здесь вас никто не найдет, — сказал Аршавин, выходя из машины. Его голос был усталым.
Они вошли внутрь. Интерьер был минималистичным и дорогим. «Призрак» молча удалился, растворившись где-то в глубине дома. Эвелина, наконец, разрыдалась, опускаясь на диван в гостиной. Сережа сел рядом, прижимая ее к себе, шепча утешительные слова, которые звучали фальшиво даже в его собственных ушах.
Аршавин стоял у окна, глядя на озеро. Его мобильный телефон вибрировал. Он посмотрел на экран и кивком подозвал Сережу.
— Она едет, — тихо сказал он.
Через двадцать минут на подъезде замер еще один автомобиль. Из него вышла Рита. Она была в той же черной, функциональной одежде, с небольшим тактическим рюкзаком за плечами. Ее лицо было чистым, но от нее веяло холодом и порохом.
Она вошла в дом без стука. Ее взгляд скользнул по плачущей Эвелине, по Сереже, и наконец остановился на Аршавине.
Операция была завершена. Угроза на время нейтрализована. Теперь предстояло разобраться с последствиями.
Эвелина подняла на нее заплаканные глаза. В них не было страха. Была боль, обида и миллион вопросов.
— Рита? — прошептала она. — Это... это правда ты? Ты знала? Ты... участвовала в этом?
Рита не стала отрицать. Она медленно кивнула.
— Да. Иначе вас бы уже взяли. Или убили.
— Но почему? — голос Эвелины сорвался. — Почему мы? Что происходит?
— Потому что ваш муж оказался в игре, в которую играют не по правилам, — ответила за Риту Аршавин. Он подошел к ним. — И сейчас не время для объяснений. Вам обоим нужен отдых. «Призрак» покажет вам комнаты.
Эвелина хотела что-то сказать, но Сережа мягко, но настойчиво поднял ее и повел за молчаливым «Призраком» на второй этаж. Он понимал, что сейчас главное — дать ей успокоиться.
В гостиной остались двое. Рита и Аршавин. Воздух между ними сгустился, наполненный невысказанным.
Аршавин сделал шаг к ней. На его лице, обычно таком замкнутом и контролируемом, читалась смесь усталости, адреналинового отката и... чего-то еще. Нечто похожее на признательность. На человеческую теплоту.
— Рита, — произнес он, и его голос звучал непривычно мягко. — То, что ты сделала... Спасибо.
Он протянул руки, намереваясь обнять ее. Это был не жест одержимости или желания обладать. Это был инстинктивный, почти братский порыв человека, прошедшего через общее пекло и видевшего, как ты прикрываешь ему спину.
Но для Риты не было разницы.
Его руки не успели даже приблизиться к ней. Она не отпрянула. Не отшатнулась. Она просто вытянула вперед правую руку, не для удара, а как барьер. Жесткий, недвусмысленный, останавливающий.
Ее лицо было каменной маской. Глаза, голубо-зеленые и бездонные, прищурены.
— Рукопожатие, Аршавин, — ее голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Это максимум, что ты от меня получишь.
Он замер, его руки повисли в воздухе. Он смотрел на ее вытянутую руку, затем на ее лицо. И в его глазах что-то погасло. Что-то человеческое и уязвимое.
— Я предлагаю союз, — сказал он, и в его голосе снова появились привычные стальные нотки.
— У нас и так союз, — парировала она. — Вынужденный. Временный. Не более того.
Она не опускала руку. Он медленно, почти нехотя, протянул свою и пожал ее. Ее ладонь была сухой и холодной, как у трупа. Никакого ответного пожатия, лишь пассивное прикосновение.
Она тут же отпустила его руку, словно обжегшись.
— Ты не помнишь мою фразу, Аршавин? — она произнесла это почти шепотом, но слова прозвучали громче любого крика. — «Дотронешься — убью». Ничего не изменилось. Никогда не изменится. Ты дышал одним со мной воздухом сегодня. И это единственная близость, которую ты сможешь получить. Запомни это.
Она развернулась и пошла к выходу, оставив его стоять с протянутой рукой посреди роскошной гостиной.
— Куда ты? — его голос прозвучал сзади. В нем слышалась усталость. — Лоренц еще не закончил.
— Я знаю, — она остановилась у двери, не оборачиваясь. — Но я не могу оставаться здесь. Рядом с тобой. Это удушает меня сильнее, чем любая угроза Лоренца. Я буду на связи. Через Титова.
Она вышла, и дверь мягко закрылась за ней.
Аршавин еще несколько минут стоял неподвижно, глядя на ту самую дверь. Затем он медленно опустил руку. Его плечи, обычно такие прямые, ссутулились. Он подошел к бару, налил себе виски и залпом выпил. Жидкость обожгла горло, но не смогла согреть холод внутри.
Он проиграл. Не Лоренцу. Ей. Он предложил ей нечто большее, чем одержимость. Он предложил партнерство, уважение, даже... благодарность. И она отшвырнула это с той же легкостью, с какой швырнула когда-то ключ от детдома в пропасть.
«Дотронешься — убью».
Он снова услышал эти слова. Они были его приговором. Его проклятием. Он мог спасать ее жизнь, сражаться с ее демонами, делиться с ней самым сокровенным — своим страхом перед Лоренцем. Но он никогда не сможет пересечь эту последнюю черту. Физическое прикосновение было для нее последним рубежом обороны. И она защищала его с такой яростью, с какой защищала свою жизнь.
Он с силой поставил бокал на стойку. Хрусталь звякнул. Он снова был один. В своем роскошном доме, со своими миллиардами, со своей властью. И с одной-единственной, самой главной неудачей в жизни. Которая только что вышла за дверь, оставив его в звенящей тишине его собственного поражения.