XXIV
Дубай пылал. Белое, беспощадное солнце плавило асфальт, заставляя воздух над раскаленными улицами дрожать марево. В кондиционированных недрах небоскреба, где располагался головной офис «Aegis Consulting», царила стерильная прохлада. Рита стояла перед панорамным окном, глядя на ослепительную панораму города. Но ее взгляд был обращен внутрь себя.
Прошло три недели. Двадцать один день абсолютной тишины со стороны Аршавина. Ни писем, ни подарков, ни скрытых посланий. Он исчез. И это исчезновение было громче любого звука. Оно стало фоном ее жизни, постоянным, давящим гулким отсутствием.
Она пыталась вернуться к нормальной работе. Провела успешные переговоры с министерством обороны ОАЭ о поставках защищенных систем связи. Заключила контракт с саудовской нефтяной корпорацией на физическую охрану их объектов. «Aegis» процветала. Но сама Рита чувствовала себя как оператор, управляющий сложным дроном на большом расстоянии. Она видела данные, отдавала команды, но связь с землей, с самой собой, была потеряна.
Ее сны стали еще более яркими и мучительными. Теперь в них не просто подносили пистолет к его виску. В них она опускала оружие. В них его пальцы не останавливались в сантиметре от ее кожи, а касались ее щеки. И она не отстранялась. А просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и с чувством глубочайшего предательства по отношению к самой себе.
Однажды утром, просматривая свежий отчет о кибератаках на европейские банки, она наткнулась на упоминание хакерской группы «Красный Дракон». Те самые, что прикрывали Вершинского. Отчет сухо констатировал: «...группа прекратила активность после ареста своего лидера, Ли Цзяня, в Гонконге. Предполагаемая причина — утрата ключевого контракта и вмешательство третьей стороны».
Третья сторона. Аршавин. Он не просто использовал ее для нейтрализации Вершинского. Он уничтожил всю структуру, которая ему угрожала. Чисто, эффективно, без шума. Он завершил ее работу. Сделал это так, как сделала бы она сама. Это было послание. Молчаливое, но понятное: «Мы мыслим одинаково. Мы — одного поля ягоды».
В тот же день ее личный телефон, не рабочий, а тот, что был зарегистрирован на фальшивое имя и использовался для крайне редких личных звонков, завибрировал. Неизвестный номер. Она подняла трубку.
— Алло? — сказала она, голос намеренно грубым.
Несколько секунд тишины, а затем — голос. Женский. Дрожащий, испуганный.
— Рита? Это... это ты?
Ледяная рука сжала ее сердце. Она узнала этот голос. Анна Михайловна. Воспитательница из детдома. Та самая, что иногда, украдкой от Марии Петровны, подкладывала ей в тумбочку лишнюю булку или старую кофту получше.
— Вы ошиблись номером, — холодно произнесла Рита и была готова положить трубку.
— Нет, подожди! — голос на другом конце провода сорвался на крик. — Мне... мне заплатили. Много. Сказали позвонить этому номеру и передать, что... что «спасибо за хлеб». И что все хорошо. И чтобы ты не волновалась.
— Кто заплатил? — голос Риты стал тише и опаснее.
— Мужчина... Не представился. Красивый, такой спокойный. Очень дорого одет. Сказал, что ты теперь... при важном человеке. Что у тебя все хорошо. Это правда, Рита? У тебя правда все хорошо?
Рита не ответила. Она медленно опустила телефон и разорвала соединение. Пальцы сами сжались в кулаки.
«Спасибо за хлеб». Это была она. В восемь лет. Анна Михайловна втайне от всех дала ей свежую булку, когда ту за провинность посадили на хлеб и воду на три дня. И она, Риточка, прошептала тогда, давясь слезами: «Спасибо за хлеб».
Больше никто в мире не знал этой фразы. Никто.
Он нашел Анну Михайловну. Заплатил ей. Не для шантажа. Нет. Чтобы передать: «Я знаю. Я знаю и о плохом, и о том редком хорошем, что было. И я позаботился о нем».
Это было не вторжение. Это было... опекунство. Самое удушающее, самое тотальное опекунство из всех возможных. Он выстроил вокруг нее невидимую стену. Стену из ее же прошлого. И за этой стеной он был единственной реальностью.
В тот вечер она не пошла на запланированный ужин с инвесторами. Она осталась в пентхаусе, включила на полную громкость какой-то агрессивный индастриал, но и он не мог заглушить голос в ее голове.
Она подошла к зеркалу в ванной, огромному, в позолоченной раме. Смотрела на свое отражение — ухоженная, красивая, опасная женщина в дорогом халате. Искала в этих глазах ту самую девочку с книгой на качелях. Искала и не находила. Та девочка была мертва. Ее убило время, обстоятельства, ее собственный выбор.
Но он, Аршавин, отказывался это признавать. Он вскрывал могилы и показывал ей трупы, требуя, чтобы она их оживила. Требуя, чтобы она признала их частью себя.
Она потянулась к раковине, чтобы умыться ледяной водой, и вдруг заметила на мраморной столешнице маленький, темный предмет. Его там не было час назад.
Это была фигурка. Резная статуэтка из темного, почти черного дерева. Всего несколько сантиметров в высоту. Это была кошка. Пантера. Она замерла в грациозной, мощной позе, ее тело было изогнуто в готовности к прыжку, а глаза... глаза были инкрустированы крошечными каплями обсидиана. Они словно следили за Ритой.
Ни записки. Ни объяснений. Просто пантера. Ее тотем. Ее отражение в его глазах.
Она взяла статуэтку. Дерево было гладким, теплым от прикосновения к мрамору. Как он проник сюда? В ее дом, в ее святая святых, минуя все системы безопасности? Это было невозможно. Если только... если только он не вложился в разработку этих систем. Не изучил их вдоль и поперек, не оставил для себя лазейку с самого начала.
Он был не снаружи. Он был внутри. Внутри ее бизнеса, внутри ее прошлого, внутри ее головы. И теперь — внутри ее дома.
Рита сжала фигурку в кулаке так, что дерево впилось в ее ладонь. Ярость, горячая и слепая, подступила к горлу. Она хотела разбить эту вещицу, швырнуть ее в стену, растереть в пыль.
Но не сделала этого.
Она медленно разжала пальцы. Статуэтка лежала на ее ладони, целая и невредимая. Обсидиановые глаза холодно блестели в свете ламп.
Она не могла ее уничтожить сейчас. Потому что это было бы признанием его власти. Признанием того, что он может до нее дотронуться. А сохраняя ее, она... что? Принимала его дар? Впускала его еще глубже?
Она стояла в центре своей роскошной ванной, с резной черной пантерой на ладони, и понимала, что заперта. Не в комнате. В паутине, которую он сплел из нитей ее собственной жизни. И с каждым его движением паутина становилась прочнее, а ее пространство для манера — все уже.
Она опустила статуэтку обратно на столешницу. Повернулась и вышла из ванной, не оглядываясь. Но она знала, что пантера осталась там. Стоит. И ждет.
Он не торопил ее. Он просто занимал пространство. Делал себя неизбежным. И самое страшное было в том, что его молчаливое присутствие было... комфортным. Оно снимало с нее груз одиночества, заменяя его грузом одержимости. И в какой-то извращенной логике это было лучше. Потому что одиночество — это ничто. А одержимость — это нечто. Даже если это нечто было ядовитым и смертельно опасным.
Она подошла к окну, к безразличному сиянию ночного Дубая. Ей некуда было бежать. Не от кого прятаться. Он был везде. В ее прошлом, в ее настоящем, в ее снах. Оставался только один выход.
Встретиться с ним. Смотреть ему в глаза. И найти способ либо уничтожить его, либо... либо принять правила его игры. Но для этого нужно было понять, в чем заключались правила. А он не говорил. Он только показывал. Молча.
И в этой тишине заключалась вся суть их войны. Войны, в которой не было выстрелов, но которая велась за каждую пядь ее души.