Пролог
Москва внизу была похожа на раскаленную добела лаву, застывшую в причудливых узорах уличных огней и неоновых реклам. Бесконечные потоки машин образовывали светящиеся, медленно ползущие реки. Где-то там, в этой гигантской человеческой муравьиной куче, кипела жизнь: спешили на свидания влюбленные, гудели переполненные бары, ссорились и мирились соседи, дети не хотели ложиться спать, требуя еще одну сказку. Обычная, шумная, пахнущая выхлопами, кофе и надеждой жизнь.
Рита не была ее частью. Ее мир был здесь, на плоской, продуваемой всеми ветрами крыше недостроенного небоскреба на окраине города. Ее мир был холодным, стерильным, беззвучным и математически точным. Он пах сталью, горьким ароматом смазки для оружия и ледяным металлическим привкусом опасности на языке.
Она лежала плашмя на грубом бетоне, не чувствуя ни холода, просачивающегося сквозь тонкую ткань ее черного тактического костюма, ни порывов пронизывающего ветра, вырывавшего из ее тугого пучка отдельные светлые пряди волос. Все ее существо было сконцентрировано в маленьком круге света, который она видела правым глазом. Окуляр снайперского прицела был ее вселенной. В нем не было эмоций, не было прошлого, не было будущего. Только цель.
Ее дыхание было ровным и глубоким, как у спящего ребенка. Легкие наполнялись воздухом медленно, живот плавно поднимался и опускался. Сердце билось с редким, почти ленивым ритмом профессионала, который знает, что от его спокойствия зависит все. Она не думала о том, кто там, в окне напротив, в роскошном кабинете на двадцатом этаже. Не думала о его семье, о его грехах, о его мыслях. Для нее он не был человеком. Он был мишенью. Совокупностью факторов: расстояние – четыреста двадцать метров, слабый боковой ветер – два метра в секунду, небольшая коррекция. Палец в тонкой перчатке лежал на спусковом крючке ее винтовки не как на инструменте убийства, а как дирижерской палочке, готовой опуститься для завершения симфонии.
Эта винтовка была ее единственным верным спутником, ее семьей, ее любовью и ее проклятием. Она знала каждый винтик, каждую царапинку на прикладе, каждый едва уловимый звук, который та издавала при перезарядке. Она была продолжением ее рук, ее воли. Холодная сталь была единственной, кто никогда ее не предавал, не бросал, не смотрел с жалостью. В детском доме, где выживал сильнейший, а слабость каралась насмешками и побоями, она научилась скрывать все. Эмоции были роскошью, улыбка – уязвимостью, доверие – смертным приговором. А потом пришел Он – человек в строгом костюме, который увидел в ее цепком, лишенном страха взгляде не испуганного ребенка, а алмаз, требующий огранки. Он научил ее не просто стрелять. Он научил ее чувствовать баллистику, как музыкант чувствует ноты, понимать анатомию, как хирург, сливаться с окружающей средой, как хамелеон. Он сделал из нее оружие. И однажды, когда она поняла, что стала слишком совершенным инструментом в чужих руках, она развернула это оружие против своего создателя. С того выстрела началась ее самостоятельная, мрачная карьера.
Мысленно она поставила галочку в невидимом отчете. Задание будет выполнено. Всегда. Никаких ошибок. Ошибки в ее мире стоили жизни. Только ей одной.
И в этот момент, когда ее палец уже начал плавно, с идеальным давлением, сжимать курок, в кармане ее комбинезона тихо и настойчиво завибрировал телефон. Одна короткая пульсация, затем вторая. Заранее оговоренный сигнал. Несрочно, но важно.
Весь ее концентрационный стройный замок, выстроенный за последний час, дал микроскопическую трещину. Всего на миллиметр, но в ее работе это была пропасть. Она на мгновение оторвала глаз от прицела, машинально скользнув взглядом по экрану. «Эва».
И тут же, будто по волшебству, из того же кармана она извлекла второй телефон, дешевый, простой, «народный». На его экране светилось то же имя и милая, смеющаяся мордочка Эвелины на фоне. Два аппарата. Два мира. Один – для теней и смерти. Второй – для единственного луча света в ее жизни.
Она не могла ответить сейчас. Но сам факт этого звонка, этого вторжения ее солнечной, нормальной жизни в ее ледяной ад, заставил что-то в ее груди сжаться. Она снова прильнула к прицелу, но образ в окуляре поплыл, на мгновение заместившись другим – ярким, живым лицом Эвы.
Эвелина. Ее антипод. Ее единственный друг. Девушка, которая верила, что Рита работает удаленным тестировщиком программного обеспечения с ненормированным графиком. Девушка, которая тащила ее по магазинам, в кино, на глупые романтические комедии, пытаясь «расшевелить». Девушка, чья семья – обычные, добрые люди – принимала Риту как родную, кормила воскресными пирогами и переживала, что она «слишком худая и много работает». Они были ее иллюзией нормальности, ее якорем в том бушующем океане человечности, в котором она не умела плавать. Она убивала, чтобы заработать, но также и для того, чтобы этот хрупкий, светлый мирок Эвелины никогда не столкнулся с грязью и жестокостью, которые были ее ежедневным хлебом.
Она сделала глубокий вдох, выдох, выгоняя из головы все образы. Снова только математика. Только цель. Ее палец выполнил свою работу. Раздался короткий, сухой, приглушенный глушителем хлопок, который тут же унесло ветром. В окне напротив фигура мишени резко дернулась и осела.
Рита уже двигалась. Быстро, без суеты, ее пальцы привычно, с слепой скоростью разобрали винтовку, уложили ее в специальный кейс, стерли все следы своего присутствия. Она была тенью, скользнувшей по крыше и исчезнувшей в черном зеве слухового окна.
Внизу, в городе из лавы и света, жизнь продолжалась. Кто-то только что умер. Кто-то плакал. А где-то звонил телефон, и счастливая девушка по имени Эвелина оставляла голосовое сообщение своей лучшей подруге Рите, приглашая ее в субботу в новый клуб, потому что «тут такие классные парни будут, и я достала для нас пригласительные!».
Рита, спускаясь по темной, пыльной лестнице, слушала это сообщение. И на ее обычно каменном, невозмутимом лице на мгновение проскользнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой. Она была монстром, охранявшим свое сокровище. И она знала, что однажды эта стена между ее двумя жизнями может рухнуть. Но пока что она была готова убивать снова и снова, лишь бы этот звонкий, беззаботный смех в телефоне никогда не смолкал.