Тригонометрия Любви

-Жарко...-прошептала она, не узнавая окружающих.-Маменька, почему так жарко ?

Жар ударил внезапно и сильно. Софья начала метаться, её кожа стала сухой и обжигающей. Лекарь быстро поднес к её губам склянку с успокоительным настоем.

-Это лихорадка на почве потрясения,-констатировал он.-Нужно везти её немедленно, пока сознание не помутилось окончательно.

Александр, всё это время державшийся в стороне, теперь уже едва стоял на ногах, судорожно сжимая пальцами спинку стула. Колени предательски подгибались, в ушах шумело, а в груди тяжело и неровно поднимался воздух. В этой суматохе он больше не мог молчать - силы уходили, но решимость ещё держала его на ногах. Сделав шаг вперёд, он будто перешёл последнюю черту.

-Вы ей только хуже сделаете... -голос его был слаб и хрипл, почти терялся в комнате. -Неужели вы рискнёте жизнью дочери... лишь бы не видеть меня и мой дом?

  Слова оборвались. Голос Александра сорвался, и его сотряс мучительный кашель.
 
  Он поспешно отвернулся, выхватывая платок, стараясь скрыть приступ, словно это ещё имело значение. Но, когда он вновь повернулся к присутствующим, по комнате прокатился едва уловимый вздох ужаса.
На фоне неестественно бледной кожи его губы были в крови; алая клякса расползалась по ткани платка. Повязка на руке, ещё недавно светлая, теперь пропиталась багрянцем, и это зрелище говорило громче любых слов.

-Александр Николаевич... -тихо произнёс Алексей Гаврилович, не сводя с юноши тревожного взгляда.

-Сейчас... -Александр с трудом перевёл дыхание, - сейчас вам стоит беспокоиться не обо мне, а о дочери.

  Дальше он уже не смог говорить. Боль в раненой руке отзывалась резким жаром, застилая глаза мутной пеленой; разум плыл, мысли цеплялись друг за друга с отчаянной слабостью. Но отступать было поздно - он зашёл слишком далеко, чтобы позволить себе молчание.

-Рискнуть жизнью ребёнка... -он выговорил это почти шёпотом, из последних сил, -это уже низший край подлости.

  Силы стремительно покидали его. Александр слишком долго не позволял себе ни покоя, ни отдыха - того, что в его состоянии было жизненно необходимо. И всё же он продолжал стоять, словно одно лишь упрямство удерживало его на ногах, не позволяя упасть прежде, чем будут сказаны эти слова.

  Алексей Гаврилович резко обернулся к Александру, и во взгляде его не было ни сочувствия, ни тревоги - лишь раздражение, смешанное с упрямой решимостью.

-Не вам решать, -отрезал он. -Это моя дочь, и я сам знаю, что для неё лучше.

  Александр тяжело опёрся на спинку стула, с трудом удерживая равновесие. Кровь на губах и алое пятно на повязке были немым свидетельством того, чего ему стоило каждое слово.

-Именно потому, что это ваша дочь... -тихо произнёс он, -вы и не имеете права так рисковать.

Алексей Гаврилович нахмурился.

-Рисковать? -усмехнулся он сухо. -В моём доме ей будет спокойнее, под моей защитой.

-Под защитой? -Александр слабо качнул головой. -Под защитой гордости и страха. Вы готовы пожертвовать её жизнью, лишь бы не переступить порог моего дома.

Он поднял взгляд - измученный, но удивительно ясный.

-Этот дом принадлежит мне, -продолжил он. - И, если потребуется, я понесу всю ответственность. Я не прошу доверия к себе - я прошу не губить ребёнка.

-Хватит! -резко перебил его Алексей Гаврилович. -Вы прикрываетесь благородством, а на деле хотите лишь доказать своё превосходство!

  Александр едва слышно усмехнулся - не насмешливо, а устало.

-Мне не до превосходства, Алексей Гаврилович. -Он перевёл дыхание, и голос его стал ещё тише. -Я уже заплатил за это слишком высокую цену. Я говорю лишь о ней.

  В комнате повисла тишина. Слова Александра были спокойны, лишены обвинений - и именно этим били больнее всего. На фоне его бледности и крови у губ упрямство Алексея Гавриловича выглядело особенно жестоким.

  -Решать всё равно буду я, -холодно произнёс тот, отворачиваясь.

-Тогда вы решите не за отца, - ответил Александр, собирая последние силы, - а за человека, который предпочёл собственную гордость жизни своей дочери.
 
  Когда слуга помог Софи подняться, ноги девицы подкосились, и её едва успели подхватить. Александр вскочил. Он всё еще прижимал окровавленный платок к руке.

   -Ей хуже!-голос Коршина сорвался на крик.-Вы лишь погубите её окончательно!
 
На мгновение-лишь на краткий миг-веки Софьи приоткрылись.
 
  -Александр...-прошептала она с невыразимой тревогой, глядя на него, но силы оставили её, и глаза вновь сомкнулись.
 
  Александр Николаевич в оцепенении наблюдал, как Софью укутывают и переносят в карету. Молодой человек не находил себе места от терзаний. Коршин понимал, что дорога может стать для неё роковой, но и его собственное состояние было плачевным: силы иссякли, и Сашу почти насильно уложили в постель.

  Тем временем карета во весь опор мчалась в поместье Державиных. Софья вздрагивала от каждого толчка и звука, а тело её била ужасающая лихорадка. По прибытии девушку поспешно переодели и устроили в почивальне, Алексей Гаврилович немедленно отправился к Дмитрию.
Юноша и сам предчувствовал, что его ждёт суровое и унизительное возмездие. Так и случилось: Диму подвергли публичной порке и удалили от прочих домочадцев. На том наказание не окончилось-ему было объявлено, что отныне он на месяц заперт под замок без права конных прогулок. Учителям вменялось приходить к нему в комнату, а сам он был посажен на хлеб и воду.

  В это время Александр уже составлял письмо к Николаю, дабы выведать адрес Софьи и при первой же возможности осведомиться о её драгоценном здравии.

  А Софи... Софи пребывала в тяжелом беспамятстве. Вызванный лекарь вынес приговор, прозвучавший в тишине комнаты подобно выстрелу-Холера.