Товар под названием «идеал»

Ночной отель — это отдельный мир.

Феликс шёл по коридору, и шаги тонули в густом ворсе ковровой дорожки. Свет был приглушённым, тёплым, почти интимным. Где-то вдалеке мягко гудел лифт, за закрытыми дверями номеров было тихо — гости спали, смотрели телевизор в наушниках, занимались своими ночными делами, оставшись невидимыми для чужих глаз.
Феликс шёл медленно, вслушиваясь в тишину. В этой тишине было что-то успокаивающее — отель словно выдыхал после долгого дня, готовясь к новому. За окнами в конце коридора виднелись огни Нью-Йорка, размытые лёгкой дымкой, и от этого город казался не враждебным, а почти сказочным — далёким и чужим, но красивым.
Лифт приехал почти сразу. Внутри никого не было, только он и его отражение в зеркальных стенах. Феликс нажал кнопку с иконкой спа-центра и прислонился спиной к прохладной поверхности, наблюдая, как сменяются цифры этажей.

На третьем этаже лифт остановился. Двери открылись, впуская лёгкий сквозняк и запах чьего-то парфюма — древесного, с нотками бергамота. Но никто не зашёл. Просто кто-то прошёл мимо, и двери закрылись, продолжив путь вниз.

Феликс выдохнул. На мгновение показалось, что сейчас войдёт кто-то знакомый. Показалось.

—Расслабься—сказал он себе под нос—Ты просто идёшь в спа. Ничего не случится.

Лифт мягко остановился, двери разъехались, и Феликс шагнул в холл спа-центра.

Здесь было по-другому. Воздух казался тяжелее — от ароматов масел, эвкалипта, лаванды и чего-то цитрусового, что витало под потолком, смешиваясь с тихой, едва слышной музыкой. Свет был приглушён до предела — только мягкие лампы на стойке регистрации и тонкие светодиодные ленты вдоль пола, указывающие путь в раздевалки.

За стойкой никого не было. Феликс огляделся, чувствуя себя почти нарушителем, но через несколько секунд из служебной двери вышла женщина лет сорока, в белоснежном халате, с доброжелательной, чуть сонной улыбкой.

—Good evening, sir [Добрый вечер, сэр]—сказала она тихо, будто боялась разбудить спящий отель—Do you have a reservation? [Вы бронировали?]

Феликс протянул сертификат. Женщина взяла его, повертела в руках, сверила с чем-то в компьютере и кивнула.

—Everything is in order. Please, follow me. [Всё в порядке. Пожалуйста, следуйте за мной.]

Она провела его через короткий коридор в раздевалку, объясняя по пути, где найти халаты, полотенца, тапочки, и что массажист подойдёт через десять минут. Феликс слушал вполуха, больше впитывая атмосферу: мягкий свет, приглушённые звуки, запахи, от которых расслаблялись мышцы ещё до того, как он коснулся воды.

Раздевалка была пуста. Только ряды шкафчиков из светлого дерева, скамьи с мягкими сиденьями и огромные зеркала в пол, в которых отражался тёплый свет бра. Феликс переоделся в белоснежный махровый халат, сунул ноги в одноразовые тапочки и, оставив вещи в шкафчике, вышел в зону ожидания.

Он сел в мягкое кресло, откинул голову назад и закрыл глаза. Музыка лилась откуда-то сверху — фортепиано, тихое, почти невесомое, переплеталось со звуками природы: шум дождя, пение птиц, лёгкий ветер.

«Когда я в последний раз позволял себе такую роскошь?»—подумал он снова.

Ответ пришёл сам собой. Три года назад. В Сеуле. В том самом спа, куда его таскал Хёнджин после каждой изнурительной съёмки, ворча, что «модели должны выглядеть как люди, а не как ходячие мертвецы».

—Хёнджин—прошептал Феликс одними губами, и это имя обожгло горло.

Он открыл глаза, прогоняя воспоминание.

Из дверей массажного кабинета выглянула девушка в такой же белоснежной форме и мягко улыбнулась.

—Mr. Lee? We're ready for you. [Мистер Ли? Мы готовы вас принять.]

Феликс поднялся, запахивая халат плотнее, и шагнул в полумрак кабинета, где его ждал тёплый стол, аромат эвкалипта и тишина, обещающая хотя бы на два часа забыть о том, кто он и где находится.

★★★

Два часа пролетели незаметно. Массаж расслабил мышцы, но не мозги — мысли никуда не делись, просто ушли в тень, затаились. Когда Феликс вышел из кабинета, его проводили в зону отдыха и предложили воспользоваться сауной — «открыто до четырех утра, вы единственный гость, так что можете расслабиться в тишине».

И он пошёл.

Потому что сауна была последним местом, где он ожидал кого-то встретить.

★★★

Когда Феликс вошёл в сауну, жар ударил в лицо плотной, влажной стеной. Горячий воздух обжёг горло, заставил на мгновение зажмуриться. Но следом пришло другое — знакомое, въевшееся в память, отчего сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Запах чая. Тот самый, который Феликс помнил каждой клеткой тела. Тот, который окутывал его в Сеуле, когда Хёнджин обнимал его после съёмок, когда они засыпали в одной постели.

Феликс стиснул зубы. Руки, спрятанные в карманах халата, сжались в кулаки. Каждая мышца вопила: «Беги». Но ноги сделали шаг вперёд.

Он прошёл внутрь и устроился на скамье напротив альфы. Сел ровно, скрестил руки на груди, спрятал дрожь за беспристрастным выражением лица. Смотреть на Хёнджина было почти невыносимо — и почти невозможно отвести взгляд.

Тот сидел расслабленно, откинувшись на деревянную стену, но в этой расслабленности чувствовалась сталь. Капли пота стекали по его шее, терялись в ключицах, и Феликс поймал себя на том, что следит за ними. За тем, как вздымается грудь, как напряжены мышцы плеч, как пальцы — даже в покое — чуть сжаты, будто готовы к действию.

—Ты знал, что я здесь—голос Хёнджина прозвучал низко, чуть хрипло после долгого дня. Не вопрос. Утверждение. И в этом «знал» было столько всего, что Феликс на мгновение растерялся.

—Я, как и все, имею доступ в интернет—он заставил губы растянуться в медленной, ленивой улыбке—СМИ уже решили, что ты приехал сюда из-за меня.

Хёнджин тихо фыркнул, и в этом звуке послышалась знакомая, почти ностальгическая ирония. Он смотрел на Феликса с тем же выражением лица, что и три года назад — изучающим, цепким, будто пытался прочитать между строк. От этого взгляда по коже бежали мурашки.

—Скорее, чтобы отдохнуть, чем из-за тебя.

Феликс усмехнулся шире и демонстративно отвёл взгляд в сторону — давая альфе пространство, позволяя ему продолжить. Внутри всё дрожало от адреналина, но он научился это скрывать. Только пальцы, сжимающие собственные предплечья, чуть побелели от напряжения.

Пауза затянулась. В сауне было слышно только потрескивание углей и их дыхание — слишком частое для расслабленной обстановки. Жар оседал на коже, стекал каплями по вискам.

—Я не хотел тебя пугать—тихо сказал Хёнджин. Голос сел ещё сильнее, и в нём проступило что-то, чего Феликс не ожидал — усталость. Не та, рабочая, от перелётов и встреч, а другая. Глубокая—Просто… узнал, как мужик в лобби орал на тебя из-за Кокки.

Он сделал паузу, сглотнул. Кадык дёрнулся.

—И подумал — ты устал. Ты всегда не спал ночами после таких стрессов. Всё прокручивал в голове, не мог выдохнуть. И Кокки… он ведь тоже нервничал, да? Я помню, как он реагирует на крик.

Феликс замер. Это было слишком личным. Слишком точным. Хёнджин помнил. Помнил его привычки, помнил, как Кокки дрожал после скандалов, помнил, что Феликс не мог спать. От этого знания внутри что-то дрогнуло, и он ненавидел себя за эту слабость.

—Расслабиться?—выдохнул Феликс, и голос предательски дрогнул. Он заставил его окрепнуть, добавил яда—Ты мне сертификат подсунул, чтобы я расслабился? Или чтобы я пришёл сюда и ты мог посмотреть на меня голого?

Хёнджин закатил глаза, но в этом жесте не было раздражения — скорее усталое понимание. Он знал, что Феликс будет защищаться. Знал и принимал. И это бесило больше всего.

—Ты изменился—сказал он вместо ответа, переводя взгляд на его лицо—За время перерыва. Повзрослел. Возмужал.

Он помолчал, будто подбирая слова. Взгляд скользнул по плечам Феликса, по линии челюсти, задержался на губах — всего на секунду, но омега это заметил. От этого взгляда по позвоночнику пробежала дрожь.

—Пять новых контрактов… Это серьёзно. Под каким агентством, если не секрет?

—Сам—Феликс пожал плечами, и в этом жесте была напускная лёгкость—Теперь я сам себе агентство.

Хёнджин выдохнул — тяжело, как перед прыжком в воду. Его ладони, лежащие на коленях, сжались в кулаки, и Феликс заметил это. Заметил, как напряглись мышцы предплечий, как на шее выступила вена — альфа буквально физически сдерживал себя, чтобы не двинуться с места.

—Феликс—Голос стал жёстче, но в этой жёсткости не было прежнего приказного тона. Было что-то другое — страх? Беспокойство?—Я понимаю твоё желание быть свободным. После меня — особенно. Но ты сам понимаешь, что быть самостоятельным в этой индустрии без опыта… Это не путь к свободе. Это путь в неизвестность.

Он подался вперёд, и в сауне стало тесно. Воздух будто сгустился. Феликс чувствовал жар его тела даже на расстоянии — и это сводило с ума.

—У тебя папа был моделью—продолжил Хёнджин тише, но настойчивее—До того как встретил твоего отца. Он знает эту кухню изнутри, у него связи, опыт. Почему ты не обратился к нему? Почему… почему ты отталкиваешь всех, кто может помочь?

—Хёнджин—Феликс резко встал. Голову повело от резкого движения, от жара, от этого проклятого голоса, который проникал под кожу. Он сделал два шага и оказался перед альфой. Поставил руки по обе стороны от него на сидушку, нависая, чувствуя, как жар его тела смешивается с жаром сауны—Я сам решу.

Он опустился Хёнджину на колени медленно, взвешенно — как человек, который точно знает, что делает. И мир сузился до этой точки соприкосновения. Сквозь тонкую ткань халата Феликс чувствовал жар его тела — обжигающий, даже сквозь полотенце. Чувствовал, как напряглись мышцы бёдер под ним, как альфа замер, боясь дышать.

Хёнджин не двигался. Только смотрел на него снизу вверх — и в этом взгляде было столько всего, что у Феликса перехватило дыхание. Зрачки расширились, почти съели радужку. Пульс бился в яремной вене так отчётливо, что можно было считать удары.

—Тебя уже волновать не должно, что и как я делаю—продолжил Феликс, и его голос звучал ровно, хотя внутри всё горело. Он специально качнулся ближе, почти касаясь грудью груди Хёнджина—Если надо — за свой счёт буду себя продвигать. Если надо — буду спать с кем угодно. Если надо — буду пользоваться титулом «бывшее лицо бренда H.W Verse», пока не устану.

Он говорил и видел, как реагирует тело под ним. Как пальцы Хёнджина впиваются в собственные колени, как мышцы живота напрягаются, как грудь вздымается чаще. Альфа боролся с собой — и это было видно невооружённым глазом. Ещё секунда — и он сорвётся.

—А если надо—Феликс склонил голову набок, позволяя себе улыбнуться — медленно, опасно, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горле—буду использовать наше прошлое в своих интересах. Продавать информацию кому надо.

Хёнджин замер. На слове «продавать» его зрачки расширились ещё больше, и в следующую секунду воздух в сауне стал почти непереносимым. Феромоны — чайные, с дымчатой горчинкой — заполнили пространство, ударили в ноздри, заставили Феликса втянуть воздух глубже. Его собственное тело откликнулось мгновенно — сладкий, клубничный запах поплыл в жаре, смешиваясь с чаем в опасный коктейль.

—Ты продал те материалы Harper's BAZAAR?—спросил Хёнджин едва слышно. Его голос сел окончательно, и в нём не было гнева. Было что-то страшнее — разочарование. В себе.

—Частично—Феликс пожал плечами, хотя внутри всё сжималось от его тона—Я просто попросил их слить это в сеть, принять удар на себя. Подкупил. А деньги, которые ты получил в качестве компенсации… это были мои деньги. Я им выделил. Ты сам учил: если хочешь оставаться на слуху, сделай что-то громкое перед главным. Базовая тактика.

—Феликс—Хёнджин закрыл глаза на секунду, и в этом жесте было столько боли, что омега на мгновение растерялся—Это было личное. Наше общее. Ты не имел права.

—Наше общее закончилось именно в тот момент, когда ты заставил меня извиняться за то, чего я не делал!—Феликс повысил голос, и его пальцы впились в плечи Хёнджина. Он чувствовал, как дрожит собственное тело, как горячо стало в груди—Когда ты приказал мне молчать, вместо того чтобы добиться правды! Ты помнишь, что я чувствовал? Ты вообще думал обо мне тогда?

Хёнджин выдохнул — тяжело, с хрипом — и посмотрел вверх, на потолок сауны, будто искал там ответы. На его лице отразилось столько эмоций, что Феликс на миг увидел его настоящего — не генерального директора, не альфу, контролирующего всё вокруг, а просто человека. Уставшего. Виноватого. Раздавленного.

—Помню—тихо сказал он—Каждый день последних трёх лет помню.

Это прозвучало так просто и так страшно, что Феликс потерял дар речи. Он смотрел в глаза напротив и видел в них отражение собственной боли. И в этой боли не было лжи.

Повисла тишина. Тяжёлая, влажная, пропитанная их близостью, жаром, дрожью тел. Феликс чувствовал, как под пальцами бьётся пульс Хёнджина — часто, неровно, как у загнанного зверя.

—Хван—наконец выдохнул Феликс, и в его голосе уже не было прежней агрессии. Только усталость. И что-то ещё, что он боялся назвать—Мы оба скучали друг по другу.

Он ткнул Хёнджина пальцем в грудь — туда, где под ключицей бешено колотилось сердце.

—И мы уже достаточно взрослые люди, чтобы понимать, чего хотим.

Он подался ближе. Ещё ближе. Их лица разделяли сантиметры. Жар дыхания смешивался, и Феликс видел, как зрачки Хёнджина расширяются, как он теряет контроль, как его руки непроизвольно дёргаются, чтобы схватить, прижать, удержать.

А потом альфа резко схватил его за запястье.

И отодвинул.

—Феликс, я…—начал Хёнджин, и его голос сорвался. Он смотрел на омегу, и в этом взгляде было столько боли, столько желания и столько страха, что у Феликса сжалось сердце—Я не могу снова… не могу сделать тебе больно.

Этого было достаточно.

Омега дёрнулся, высвобождая руку, и молча двинулся к выходу из сауны. Каждый шаг давался с трудом — тело требовало остаться, требовало тепла, прикосновений, того, что было три года назад. Разум кричал «беги».

Он почти дошёл до двери, когда сильная рука схватила его за локоть и развернула.

В следующую секунду его припечатали к стене.

Хёнджин вжимал его в прохладное дерево всем телом — горячим, влажным, дрожащим. Его грудь прижималась к груди Феликса, и можно было чувствовать, как бешено колотится сердце. Как тяжело он дышит. Как его пальцы впиваются в талию, сминают ткань халата, будто боятся, что Феликс исчезнет.

—К чёрту—выдохнул Хёнджин прямо в его губы.

Поцелуй был жадным, голодным, полным трёх лет молчания. Хёнджин целовал так, будто хотел выпить его до дна, будто умирал и только это могло спасти. Его язык скользнул в рот Феликса, требовательный, настойчивый, и омега застонал — глухо, отчаянно, вцепляясь пальцами в мокрые волосы на затылке альфы.

Тела прижимались друг к другу так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Жар сауны, жар их кожи, запах чая и клубники, смешавшийся в один — пьянящий, дурманящий, родной.

Феликс отвечал на поцелуй с той же отчаянной жадностью, забыв обо всём — о боли, о трёх годах, о том, что будет завтра. Сейчас было только это.

Только Хёнджин. Только его руки. Только его губы. Только его запах, от которого кружилась голова.

И когда альфа оторвался от его рта, чтобы вдохнуть, и прижался лбом к его лбу, тяжело дыша, Феликс услышал то, что ждал три года.
—Прости меня.

Шёпот. Хриплый, разбитый, настоящий.

И Феликс понял, что проиграл.

Он притянул Хёнджина обратно и поцеловал сам.