Азбука любви.

В — это волейбол. Разумеется, волейбол. Волейбол, который Чонин любит искренне и давно, а Т/и — просто за компанию.

Да, Ян не помешан на нём, не собирается посвящать мячу и сетке всю жизнь, но его будоражит выход на площадку, он упивается этим чувством, когда шесть человек — одно целое, его ведёт от запаха резины, его кровь вскипает от звука, с которым мяч врезается в пол, и пронзительного свиста, следующего за ним…

Ему нравится, как печёт кожу после удачного блока, как разливается тягучая боль в мышцах, как неряшливо лежат взмокшие волосы Т/и после матча, как озадаченно она смотрит на всеобщее ликование от победы, как неосознанно отзеркаливает улыбку Чонина, хотя Т/и дела нет до победы или проигрыша. Чонину нравится, что когда они играют, лицо Т/и устремленно вверх — открытое и сосредоточенное, а не вниз, в экран приставки, закрытое волосами.

Но к досаде Чонину, В — это не только волейбол, это ещё и вороны Хваранг*¹. Точнее, один конкретный воронёнок — восторженный, придурковатый и до нелепости смешной. Нет-нет, Ян не имеет ничего против Ли Минхо как игрока. Ему дела нет до Минхо как человека. Но в качестве друга Т/и он бесит Чонина до зубовного скрежета.

Когда заразительное, взволнованное, рыжего покраса отражается в глазах Т/и, сердце Чонина пропускает один удар. Когда Кан Т/и щурится при появлении Минхо, щурится так, словно смотрит на солнце, словно подставляет его ласковым лучам своё бледное лицо, и Чонин понимает, что её прищур — это не тот презрительный саркастичный взгляд, которым Т/и то и дело одаривает его самого, а всего лишь следствие расцветающей улыбки, то сердце пропускает сразу два. Когда Т/и отвечает на сообщения находящегося за три сотни километров Минхо мгновенно вместо того, чтобы пять часов игнорить его из-за видеоигры, как она бы поступила с Чонина, то сердце пропускает три.

Когда Ян узнаёт, что Т/и на каникулы собирается свалить в Сеул, забив на тренировки, команду и на него, блять, Чонина, то сердце проглатывает сразу четыре стука, а воздух со свистом покидает лёгкие.

Это словно удар под дых, только больнее. Когда Кан Т/и с простодушной честностью признаёт, что из-за Ли Минхо (не из-за Ян Чонина!) волейбол, кажется, начинает ей нравиться, сердце Чонина и вовсе готово остановиться. И он даже не против. Пусть. До отъезда Т/и остаётся день, мокрый снег путается в волосах и стекает холодом за шиворот, настроение пробивает дно, как Старшая Хваранг— блоки*². Хочется то ли повеситься на волейбольной сетке, то ли запереть Т/и на чердаке и никуда не пускать, то ли позорно напроситься с ней вместе. Из трёх никудышных вариантов Чонин выбирает третий. Корчит уверенный, похуистичный пафос и говорит, мол, соскучился по Ким Дженни из Старшой Хваранг и её сладким комментариями. Т/и приподнимает бровь и пожимает плечами, мол, как хочешь.

Кан Т/и демонстративно не ревнует, и Ян Чонину хочется волком взвыть, нет, каким волком, мартовским котом. Но до марта далеко, а мир вокруг так же холоден, как безразличие Т/и.

Безразличие ко всему, что не касается Минхо. В поезд Т/и засыпает, прислонившись к стеклу. Чоние смотрит на её умиротворённый профиль, на подрагивающие во сне ресницы, на упавшие на лицо пряди, которые так и хочется поправить, заложить за ухо, просто коснуться. Чонин думает, что это нелегально и должно быть запрещено: так нарушать законы жанра. Т/и должна была заснуть у него на плече, прошептать во сне что-то вроде «ах, Чонин…» И всё бы чудесным образом наладилось.

Было бы так: тихий вздох, жгучее осознание, жар в груди, комок в горле, бабочки в животе, трепет на губах в ожидании поцелуя, блеск в глазах, Т/и в его объятиях.

И никак иначе.

Но Т/и предпочитает его теплу холод окна, затыкает уши наушниками и совсем ничего не шепчет. Это даже возмутительно. Хоть бы что-нибудь ему дала, хоть бы какой намёк, хоть бы одну маленькую крупицу надежды. Они въезжают в Сеул, и Чонин легко касается её плеча (а должен бы щеки или губ). Т/и сонно трёт глаза, не пальцами даже, а всей кистью сразу, выгибая её под немыслимыми углами, смотрит хмуро, зевает и облизывает пересохшие губы.

И Ян будто с обрыва — и об землю. И всё случается: и тихий вздох, и жгучее осознание, и жар в груди, и бабочки в животе, и трепет на губах, и блеск в глазах, и…

— Что? — бормочет Кан, потому что Чонин пялится. — У меня на лице что-то?
— Да, — сдавленно соглашается Чонин и, улыбаясь собственному безумию, подаётся вперёд, оставляя на щеке Т/и влажный след поцелуя. — Это.
Т/и моргает, кривится, возмущённо трёт щёку и выдаёт:

— Фу.

Чонин смеётся так, что болят рёбра. Сгибается пополам, привлекая к себе внимание других пассажиров. Они косятся на него, как на дурака, и он думает: а ведь они правы, ха.

— Ха-ха-ха-ха-ха!.. Ах-ха… Ха…- продолжает надрываться он, вытирая слёзы — вот насколько ему смешно.
— Т…Ты чего? — не понимает Кан Т/и, отворачиваясь к окну и вжимаясь в своё кресло. Всё, что угодно, лишь бы скрыться от осуждающих взглядов. А Чонин смеётся, и смеётся, и смеётся. Лёгкие в огне, Ян кашляет и продолжает надрывно хохотать, он воет, охает и задыхается, он готов выхаркнуть внутренности в очередном приступе смеха, перед глазами всё расплывается, он не понимает, то ли у него нехватка кислорода, то ли передоз. То ли истерика, то ли агония*³. Когда поезд останавливается, замирает и Чонин, согнувшись в три погибели, опустив голову между колен, обхватив себя за рёбра. Мышцы живота болят, плечи подрагивают, с ресниц срывается пара капель.

— Это была не настолько смешная шутка, — вздыхает Т/и, проверяя телефон. Чонин медленно поднимается, вытирает лицо, переводит дыхание. Краем глаза замечает «Минхо~я» в диалоговом окне на экране телефона Т/и.

— Вообще не смешная, — серьёзно и почти неслышно соглашается Чонин и отворачивается. Т/и уже не слушает, лишь невпопад бурчит: «Угу».
— Слушай, я, наверное, в Токио вернусь.
— М? — Т/и отвлекается от переписки, смотрит долго, непонимающе, вдумчиво.
— Домой, говорю, поеду.
— А… — лёгкое пожатие плечами, лёгкое разочарование, лёгкое смирение. И почему же эта лёгкость придавливает сердце Ян Чонина могильной плитой?..
— Странный ты, — резюмирует Кан.
— Странный, — соглашается Чонин.

«Влюблённый», — добавляет про себя, и слово, невысказанное, горькое, безнадёжно ненужное, прожигает его изнутри.

«Ничего, — думает Ян Чонин. — Станет легче».

Врёт.

                   ______________

вороны Хваранг*¹ – соперники по волейболу(школа выдумана).
блоки*² – (в данном случае пробивать) пробивать блокировку одним сильным ударом.
агония*³ – состояние организма, предшествующее наступлению смерти (в данном случае от смеха).
                    _______________

Кстати эта история была написана благодаря тому, что я сидела в машине и ехала на волейбол :)

ха-ха.. могу рассказать один интересный факт: эта история была придумана ещё в ноябре, но руки дошли до неё только сейчас ;)