Азбука любви.

Г — это год, который Т/и проведёт без Хван Хёнджина. Это голод, которыйнельзя утолить физически. Это гордость, которую придётся проглатывать перед каждым звонком. Это гнев, который съедает её изнутри. Это город, в котором больше не будет Хёнджина, а значит, он станет пустым, пустым, пустым…

Хёнджин бросает её одну. Он всегда так делает, со второго класса младшей школы. Хван выпускается, а Т/и остаётся одна на целый год. Год без совместных походов в школу и обратно, год художественного кружка без Хёнджина (бессмысленная трата времени), год чувства собственной беспомощности и бесполезности.

Но на этот раз всё куда хуже: Хёнджин не просто переводится в другую школу, Хёнджин переезжает.

От Пусана до Сеула (мерзкой, ненавистной, так несправедливо отобравшей у Т/и парня) — тристо километров. Чуть больше трёх часов на скоростном поезде.

— Не так уж и далеко, — усмехается Хван, растрёпывая волосы Т/и. У него на плече дорожная сумка, все остальные вещи они с родителями уже отвезли в общежитие университета на прошлых выходных — самых одиноких в жизни Т/и. Но теперь она знает, что это ещё не предел. Теперь она знает: каждые новые выходные будут побивать рекорд одиночества.

Дальше — только хуже.

— Это не конец света. Может, и не конец, но очень на него похоже.
— Не бросай художку, ладно? Т/и-шаа~, — издевательски хихикает Хёнджин.
— Почему нет? — упрямо бурчит Т/и. Слова протискиваются сквозь ком в горле неохотно. Это первое, что она за сегодня говорит.
— Потому что она тебе нравится, что бы ты там ни говорила, — фыркает Хван и наклоняется близко-близко.
Т/и отводит взгляд. От Хёнджина веет волнением и вдохновением, ему не терпится умчаться навстречу новому этапу своей жизни. Т/и морщит нос: Хван купил новые духи. Т/и не нравится. Она ненавидит перемены. — Так что не бросай.

— Я тебе тоже нравлюсь, но ты меня бросаешь, — бормочет она. В голосе так явственно сквозит обида, что Хван на секунду застывает, перестаёт раскачиваться на носках, хмурит брови и становится забавно, нелепо серьёзным, только вот Т/и совсем не смешно.
— Это всего на год, — говорит Хван и отворачивается. Ищет глазами машину отца, который обещал подвезти его до станции. Т/и не собирается ехать с ним туда. Там будет семья Хвана, она будет лишней. С группой бывший (это слово Т/и хочется вычеркнуть из всех словарей, оно слишком болезненное, слишком жуткое, оно — призрак среди слов) главный в группе попрощался вчера на вечеринке. Т/и не хотела идти, прикинулась больной, но Хёнджин всё равно вытащил:

«Жалеть же потом будешь, дурашка».

Т/и, может, и дура, но сердцу ведь не прикажешь. Как раз-таки наоборот, это оно ей приказывает: беги. До самого моря беги и топись там от своей банальной тоски.

— А если я не буду поступать в Сеул? — Тогда всего на четыре, — пожимает плечами Хёнджин — вечно такой самоуверенный, самодовольный, самостоятельный, само… Само совершенство, если честно. — Четыре — это не «всего», — отвечает Т/и прохладно. Её злит, что для Хёнджина всё так просто. Новый город, новые друзья, новый кружок. У Т/и два года ушло, чтобы привыкнуть к окружающим Хёнджина людям, научиться делить его с ними, а теперь придётся заново проходить все этапы ревности и скрипящего смирения — от безысходности. И ещё эта его уверенность в том, что нечто между ними — это навсегда. На целую вечность, на фоне которой четыре года — это сущий пустяк. — Тогда поступай ко мне, — предлагает Хван с невозможно наглой ухмылкой. Вот всегда он так: всё важное — будто между делом. — Или что, в Пусане хочешь остаться?
— Не хочу.

А толку ей оставаться здесь без Хёнджина? Т/и чувствует необходимость уткнуться в экран хотя бы телефона, но они стоят на балконе его квартиры, и как назло, у неё с собой ничего, кроме любви.

— А куда тогда? Остаться тут? — в голосе Хёнджина что-то холодное, острое, режущее. Глаза смотрят строго, скулы напряжены. Всего на секунду, пока лицо снова не скрывается под беззаботной маской, но Т/и успевает заметить.

«Кретин», — думает она, меланхолично вздыхая. Хёнджин вбил себе в голову какую-то чушь про неё и Сынмина(одногодка Т/и) и выпускает когти при каждом удобном случае. Но он не имеет права. Это он её бросает, не она.

— Я ещё думаю, — мстительно сообщает она. Хван грозит ей кулаком, Т/и готова зашипеть, как обиженная кошка, но оба вздрагивают, услышав протяжный гудок. Приехал отец Хвана. Пора. Сердце Т/и сжимается, ноги подкашиваются, воздух, словно лава — горячий, вязкий, тяжёлый. Она поднимает взгляд на Хёнджина — и время останавливается. Т/и ожидает всего, но только не увидеть в глубоких тёмных глазах отражение собственного испуга. Мгновение — и она вдруг оказывается у Хёнджина в объятиях. Хван тёплый, надёжный и крепкий, Т/и никогда этого не забудет. И новые духи — они ведь неплохие всё же, они очень Хвану подходят: терпкий, томный, но не душный. Т/и тонет в нём, тонет, тонет.
— Я приеду совсем скоро, — горячий шёпот опаляет Т/и ухо, и сердце плавится, стекает жаром куда-то вниз.

— Не уезжай.

Нет, это не она говорит. Она ведь не может, не может так эгоистично, так неправильно, так…

Хван не отвечает. Хёнджин крадёт поцелуй с дрожащих холодных губ — неловко, смазано, отчаянно. Оставляет ощущение горения, горячности, горечи невыполненного обещания. Хёнджин выносится за дверь, а Т/и не помнит, как возвращалась в комнату и падала на кровать — обессиленной, обречённой, как закрывает глаза и отсчитывает ударами сердца минуту, другую, чтобы наверняка не застать отъезд Хёнджина, не травмировать себя образом его, садящегося в машину, уезжающего от неё ненадолго, но по ощущениям — навсегда. А поцелуй его горький, как пепел сгоревшей эпохи.

«Трус», — набирает Т/и сообщение и выключает телефон. Пальцы дрожат, она вся дрожит, трясётся, словно в лихорадке.

Хван Хёнджин  — трус. Но страшно почему-то ей.
___________________