8
*ДИСКЛЕЙМЕР:ВСЯ ЭТА ГЛАВА ВЫДУМКА,НЕ ВЕРЬТЕ ВСЕМУ ЧТО Я ТУТ НАПИСАЛА,СПАСИБО ЗА ПРОЧТЕНИЕ,ВСЕХ ЛЮБЛЮ!*
Год спустя. Питер.
Тишина в питерской однушке была другой. Не панельной, московской, а каменной, сыроватой, впитывающей шум дождей с Невы. Яна привыкла к ней. Переезд, побег, — назови как хочешь, — сработал. Год прошел без происшествий. Она нашла удаленную работу, редко выходила из дома, завела привычку пить чай у окна, глядя на мокрые крыши. Катя и Кристина остались в Москве, их общение свелось к редким, осторожным сообщениям. О той истории не вспоминали. Как будто вырезали кусок жизни.
Но полностью избежать эха того мира не удалось. Особенно когда эхо стало оглушительным.
Сначала пошли трещины. Мелкие, но заметные. В редких совместных постах Глеба и Сони исчезла легкость, осталась только натянутая, протокольная улыбка. Потом исчезли и они. Потом — глухие слухи от «инсайдеров»: «разъезд», «кризис», «Соня плохо себя чувствует». Яна старалась не читать, вычеркивала из памяти. Но однажды, пролистывая ленту, она наткнулась на стрим какого-то блогера, где мельком показали Соню на каком-то светском рауте. Взгляд был пустой, отстраненный, а на тонких запястьях, прикрытых кружевными манжетами, угадывались нечеткие, но узнаваемые белые линии. Свежие шрамы.
Яна выключила видео, почувствовав тошнотворный холод в желудке. «Это не наша вина, — пыталась убедить себя. — Это их личное. Сотни пар рушатся без всяких гадалок. Это совпадение». Но рациональные доводы разбивались о ледяной осколок памяти: игла, вонзающаяся в бумажное лицо, и истеричный шепот Кристины: «Он такого не простит!»
И вот, месяц назад, гром среди, казалось бы, ясного неба: официальное заявление. Цивилизованное, сухое. «Мы с Соней приняли непростое решение расстаться... Просим уважать наше частное пространство...» Интернет взорвался. И почти сразу же, как черная лавина, поползли «горячие» новости: «Настоящая причина развода Фараона!», «Егорова в депрессии после расставания!», «Эксклюзив: Соня улетела на Мальдивы в одиночку!»
Яна отключала все уведомления, но от назойливых заголовков было не скрыться. Она видела их в магазине, в транспорте. И каждый раз ее охватывал приступ беспомощного, жгучего стыда. Потому что в самом темном уголке сознания жил ужасный вопрос: «А что если та полоумная бабка... что если этот детский, гадкий план... сработал? Не по волшебству, а как самоисполняющееся пророчество? Запущенный в медиапространство вирус ненависти и сомнений, который в итоге отравил и их реальность?»
А потом пришла новость, от которой застыла кровь.
«ТРАГЕДИЯ НА РАЮ: СОНЯ ЕГОРОВА НАЙДЕНА БЕЗ ДЫХАНИЯ В НОМЕРЕ ОТЕЛЯ НА МАЛЬДИВАХ. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНОЕ САМОУБИЙСТВО».
Яна просидела перед экраном, не двигаясь, несколько часов. Потом ее вырвало. Не от эмоций даже, а от физического, животного ужаса перед масштабом случившегося. Перед чудовищной, невероятной цепью, которая вела от их кухни, от глупых разговоров, к... этому.
Она не спала две ночи. На третью, в четыре утра, когда Питер тонул в кромешной тьме и предрассветном тумане, она сделала то, на что не была способна год назад. Она нашла в зашифрованных заметках номер, который ей ничего не говорил, но который она инстинктивно сохранила тогда, после его визита. Номер, с которого пришло то единственное предупреждение.
Она набрала его. Руки не дрожали. Внутри была только ледяная, отчаянная решимость.
Сигналы шли долго. Она уже хотела бросить трубку, когда на том конце сняли.
— Алло? — голос был сонный, хриплый, но она узнала его сразу.
Она не могла вымолвить ни слова.
— Кто это? — спросил он уже резче, сквозь сон.
— Это... Яна, — выдавила она. — Та самая.
На том конце воцарилась тишина. Она слышала его дыхание.
— Что случилось? — спросил он наконец. В голосе не было ни удивления, ни злости. Только предельная усталость и настороженность.
— Ты... ты видел новости? — прошептала она.
Пауза. Потом тихий, безжизненный выдох.
— Да.
— Мне... мне нужно увидеть тебя. Поговорить. Я... Я не могу с этим жить. — Ее голос сломался.
Он не ответил сразу. Казалось, минуты тянулись.
— Ты в Питере? — спросил он наконец.
— Да.
— Адрес.
Она продиктовала, машинально, не думая о последствиях.
— Через три часа, — сказал он и положил трубку.
Она сидела на полу в темноте, прижав колени к груди, и смотрела, как за окном медленно, очень медленно светает. Серый, питерский рассвет.
Он приехал ровно через три часа. Не на черном внедорожнике, а на неприметной серой иномарке. В темных очках, в простом черном пуховике, с капюшоном, натянутым на голову. Он вошел в подъезд, и она впустила его, не глядя в глаза.
В ее маленькой, аскетичной квартире пахло чаем и одиночеством. Он снял очки. Он постарел за этот год. Не физически — просто в его зеленых глазах, всегда таких живых и насмешливых, теперь была пустота. Глубокая, бездонная. Как шахта.
Он стоял посреди комнаты, не садясь.
— Говори, — сказал он тихо.
Яна обвела взглядом свою крепость, которую построила за год, и поняла, что стены рухнули.
— Это наша вина, — выдохнула она. — Наша. Моя. Кристины. Кати. Эта... эта чертовка гадалка. Мы... мы запустили это. Мы хотели, чтобы вы развелись. И... и чтобы она... — она не могла договорить.
Он молчал, глядя на нее. Потом медленно покачал головой.
— Нет.
— Как нет?! — голос ее сорвался. — Мы же... мы желали ей зла! Мы обсуждали, как ее оклеветать! Мы...
— Вы были искрой, — перебил он, и его голос прозвучал с убийственной, беспощадной ясностью. — Но пожар разгорелся не из-за вас. У Сони... у нее были свои демоны. Долгие, глубокие. Еще до меня. Популярность, давление, нездоровый интерес, ее собственные попытки найти себя в этом цирке... Я пытался быть ей опорой. Но в последний год... что-то сломалось. Не из-за слухов. Из-за чего-то внутри. Врачи, терапия... ничего не помогало. Она уезжала на Мальдивы, чтобы попробовать начать все с чистого листа. Одна. — Он замолчал, сжав кулаки. — А эти ваши детские игры, эта гадалка... это была просто пыль, которую бросили в и без того открытую рану. Не больше.
— Но пыль может занести инфекцию! — почти закричала Яна, чувствуя, как слезы душат ее. — Если бы не мы... если бы не эта грязь...
— Тогда была бы другая грязь! — его голос впервые сорвался, прозвучал резко и горько. — Другие слухи, другие «друзья», другие статьи! Это часть цены. Цены за то, чтобы быть на виду. Ты думаешь, я не виню себя? Каждый день. За то, что не спас. За то, что не увидел, как глубоко. За то, что был занят собой, своей музыкой, своей борьбой с ветряными мельницами. Твоя вина — капля в море моего собственного чувства вины.
Он подошел к окну, отвернулся от нее. Плечи его были напряжены до дрожи.
— Я приехал не для того, чтобы услышать твои извинения. Они мне не нужны. Я приехал, потому что ты позвонила. И потому что... ты, наверное, единственный человек, который понимает этот конкретный кусок кошмара. Кто знает, откуда ноги растут у этой одной, маленькой, мерзкой травинки в целом поле чертополоха.
Яна смотрела на его спину, на сжатые кулаки. Ее истерика утихла, сменилась леденящей, пронзительной ясностью. Он был прав. Их роль была ничтожна в масштабе личной трагедии двух людей. Но она была. И они это знали. Только они трое, он, и та гадалка.
— Что теперь? — спросила она, уже спокойнее.
— Теперь я разбираюсь с последствиями, — сказал он, не оборачиваясь. — Официально — горе, просьба о приватности. Неофициально... Людмила Петровна Шмелева через неделю после нашего разговора год назад благополучно свернула «практику» и уехала из Москвы. Есть сведения, что ей очень вежливо, но очень доходчиво объяснили, что если она когда-либо вернется или ее имя будет связано с моим или именем моих близких, она будет иметь дело не с продюсерами, а с совсем другими людьми. Она поняла. — Он помолчал. — С тобой и твоими подругами я разобрался тогда же. Считай, что вы отделались испугом.
Он повернулся. В его взгляде не было ни прощения, ни обвинения. Была только усталая констатация факта.
— А ты? — спросила Яна. — Что ты будешь делать?
Он пожал плечами, и в этом жесте было что-то бесконечно одинокое.
— Жить. Работать. Нести этот груз. Что еще остается?
Он взял очки со стола, собираясь уходить.
— А мне? — остановила она его.
Он посмотрел на нее поверх стекол очков.
— Тебе — жить дальше. И забыть. По-настоящему. Не бегать от этого, а переварить и оставить позади. Ты была пешкой в игре, в которую даже не хотела играть. Тебе повезло больше, чем многим. Используй этот шанс. Строй свою жизнь. Настоящую. Без призраков.
Он направился к двери.
— Глеб, — назвала она его по имени впервые.
Он остановился.
— Спасибо. За то, что приехал тогда. И сейчас.
Он кивнул, не оборачиваясь.
— Береги себя, Яна.
Дверь закрылась. Она снова осталась одна. В тишине питерской однушки. Но теперь тишина была другой. Она была тяжелой, насыщенной болью и пониманием, которые нельзя было разделить ни с кем. Но в ней уже не было паники. Был холодный, горький осадок правды.
Она подошла к окну. Серая иномарка медленно выехала из двора и растворилась в потоке машин. Он уехал, чтобы нести свой крест. А ей предстояло выполнить его совет — жить дальше. Не как «якорь» или «невеста-неудачница», а просто как Яна. Сложная, любопытная, виноватая и свободная. С одним новым, неизгладимым шрамом на душе, который будет всегда напоминать, как хрупко все в этом мире, и как далеко могут разлететься осколки от одной разбитой глупости.