5
Мне нравится приезжать в родительский дом, стучаться в незамысловатую дверку, которая преграждает мне путь и услышать громкий крик по ту сторону от младшей сестры, которая каждый раз ждёт с нетерпением. Я уже наготовил пакет, который вручу ей сразу, как только переступлю порог, чтобы поздороваться с мамой, которая расцелует в обе щеки и отойдёт, позволяя переобуться в домашнюю обувь (мои домашние принадлежности, наверное, навсегда будут здесь). Я улыбнусь, увидев ряды фотографий на стене, прикушу губу и пройду дальше, где в кресле, на привычном месте, увижу своего отца, который читает ежедневную газету.
Но сейчас я стою на пороге и ожидаю того, как мне откроют дверь. За ней не слышится смех, да и в моей руке нет пакета для сестры. Руки в карманах, шапка натянута на голову, когда я докуриваю сигарету, выкидывая её в кусты, где окурок найдёт отец и после я выслушаю гневную тираду на этот счёт. Дверь распахивается и я вижу маму: она такая же, как и прежде, только глаза стали более серьёзными, и морщинок стало больше. Теперь уже я обнимаю её, целую в щёку и говорю о том, что рад вернуться. Отец стоит в проходе на кухню, улыбается, приветствуя и доброжелательно хлопает по плечу, пока мама сует мне в руки квитанцию, а то после я забуду.
Мы перемещаемся за стол, который ломится от вкуснейшей домашней еды (я слишком привык к йогуртам, булочкам и крепкому кофе), когда в дверь нагло и настойчиво начали трезвонить, а я пошёл открывать дверь. Оказавшись в крепких объятьях младшей сестры, я обнимаю её в ответ, когда девчушка кидается в свою спальню, снимая уличную одежду на ходу.
— Зейн приехал! — радостно восклицает она. Я возвращаюсь за стол, родители заводят разговор о чём угодно, лишь бы не о моей отвратительной посещаемости. Младший ребёнок хоть как-то освежает обстановку, я могу вздохнуть спокойно и улыбаюсь её быстрым рассказам о жизни, словно мы и не общаемся по телефону чуть ли не каждое утро, потому что она хочет пожелать мне хорошего дня. Я улыбаюсь, тычу в рёбра (боится щекотки) и тоже смеюсь, пока мать с улыбкой не упрекнёт нас.
Мы ещё долго можем сидеть так, но время серьёзных разговоров обо всём, что мне ненавистно, я плетусь в гостиную. Валия оставляет нас наедине, удаляясь с поля зрения, когда я усаживаюсь в отцовском кресле за чашкой чая. Я опускаю голову, когда дверь закрывается и отец говорит, что я безответственный; что ветер гуляет в моей голове; что мне плевать... когда мне не плевать. Я подаю плохой пример сестре. Вот это было слишком, на самом деле. Поднимаю голову и смотрю на отца, фактически подрываюсь с места, но тихий голос сознания просит остаться. Хорошо, что они хоть не знают о том, чем я занимаюсь.
— А этот парень, который рисует на стенах! — восклицает мама, я проклинаю свою мысли. — Он, конечно, рисует потрясающе, как и наш Зейн, но наш мальчик хоть не занимается подобным, — она почти шепчет. — Хоть и весь в этих тату...
— Мама, не поднимай вновь эту тему, — немного раздражает, — я же говорил, что мне немного плевать, — отпиваю охладившийся чай.
Смотрю на свои руки, на пальцы, нервно сжимающие чашку. Смотрю на отца и мать, которые переглядываются. Поднимаю взгляд, встречаюсь с суровыми отцовскими, внутри всё холодеет в мгновение. Сглатываю, смотря на чашку и чай в ней, когда тишина становится вязкой и осязаемой, неприятной. Поднимаюсь, извиняюсь и выхожу, подпаливая сигарету. Сажусь на крыльце, мягкие шаги за спиной. Валия садится рядом и кладёт голову на плечо.
— Что происходит, Зей? — она всегда называет меня детским прозвищем, я лишь касаюсь губами её макушки и делаю затяжку.
— Я хочу двигаться дальше, — произношу я, они кивает, — преодолевая эти стереотипы и узкое мышление.
— Знаешь, я нашла недавно парня, — говорит заговорчески, я смотрю на неё, — уверена, что он тебе понравится! — достаёт телефон, я чувствую вибрацию в своём кармане. — Этот парень умно мыслит, прямо как ты!
А в душе холодеет, когда я вижу ник. Таинственный Z пробирается в мою семью.
Я ухожу через час, наверное. Когда родители остыли, а я перестал злиться на самого себя. Я решил не ехать к себе, а зайти в кофейню, а после уже поехать в салон, куда планировал смотаться ещё недели две назад. Миную разных людей в этот воскресный день, я пробираюсь к высокой стойке-кассе, заказываю себе кофе, когда вновь оборачиваюсь, осматривая помещение. И там сидит она: узнаю по спине, рукам, сжимающим чашку и тем глазам, которые в упор смотрят в моё лицо. Она разглядывает меня, когда я также пленён ей, еле отойдя от кассы и недовольных посетителей за мной.
Я не могу оторваться от неё.
Кажется, что неведомая сила уносит меня, когда я выхожу из кофейни, оборачиваясь снова и снова, а мне кажется, что чёрные ледяные глаза преследуют меня. Тогда я сажусь на ступеньки, достаю блокнот и карандаш и начинаю делать набросок, который уже несколько дней требует реализации в моей голове. Я знаю, где изображу это, куда проберусь этой ночью, нарушая закон, занимаясь вандализмом и порчей имущества.
Я рисую её — незнакомку, — добавляя в рисунок светлые пятна-ромашки в её волосах.
Изображаю ту, чьи глаза украли моё сердце.
Я заканчиваю минут через тридцать, когда перевожу взгляд на часы и решаю чуть-чуть поторопиться, чтобы успеть.
Прокалывать нос было слегка болезненно. Я, честно говоря, боли почти не чувствовал, но некоторый дискомфорт испытывал, поэтому сейчас наслаждаюсь видом своего лица с яркой точкой, которая переливается на свету. Определённо я нуждаюсь в протесте. Благодарю мастера, плачу и выходу, трогая прокол и аккуратную серёжку. Усмехаюсь, когда представляю лицо профессора завтра с утра и довольный направляюсь домой, предчувствуя тот бардак, который устроил этот шерстяной комок в комнате. Но, зайдя в свои "апартаменты" я вижу лишь спящего на моей подушке кота... и идеальный порядок, поразительно.
Завтра я отправлюсь рисовать свой маленький шедевр: девушку с ромашками в её волосах.