Эпилог
Катрина
Прошло пять лет, но кажется, что целая вечность. Наш сад, когда-то бывший лишь символом надежды, превратился в настоящий лес. Тот самый дуб, под которым Леон когда-то опустился на колено, теперь возвышался над нами, раскинув мощные ветви, словно защищая наш маленький мир от всех бурь.
Я сидела на веранде, тяжело дыша — мой огромный живот на девятом месяце делал меня похожей на неповоротливую баржу.
Мой сын, Эрик, носился по лужайке. Ему было четыре, и он был моим точным отражением: те же изумрудные глаза, те же густые темные волосы. Но как только он открывал рот или хмурил брови — передо мной стоял маленький Леон.
— Маркус! Я сказал, не лезь в фонтан! — крикнул он охраннику, копируя властный тон отца. — Ты должен стоять там и смотреть на ворота, а не на мой мяч!
Я невольно улыбнулась, хотя сердце кольнуло. Эти его замашки, эта дерзкая ухмылка… это было от Конрада. Конрад был его любимой нянькой, его кумиром. Он учил Эрика «правильно» раздавать приказы и подмигивать девчонкам.
Полтора года назад наш мир рухнул. Конрад погиб. Это было тяжелое время — полгода мы с Леоном жили как в тумане. Леон потерял брата по духу, часть своего сердца. Я видела, как он уходил в гараж и часами сидел там в тишине, сжимая в руках стакан виски.
Аттела… она просто почернела от горя. Но мы выстояли. Сейчас Аттела ведет их общий бизнес, став «железной леди» города, но в её глазах навсегда поселилась тихая грусть.
— О чем задумалась, миссис Дрейвен? — теплые, мозолистые ладони легли мне на плечи. Леон. Моя скала.
— О том, что наш сын — маленькое чудовище, — я откинула голову ему на грудь. — Весь в тебя. И немного в него.
— Он лучший из нас, — Леон поцеловал меня в макушку. — Но я всё еще надеюсь, что в этом животе сидит кто-то, кто будет похож на тебя не только внешне. Нам нужна девочка, Катрина. Чтобы уравновесить этот тестостероновый хаос.
Внезапно внутри что-то щелкнуло. Резкая, острая боль прошила поясницу, и я невольно вскрикнула, хватаясь за подлокотники кресла.
— Леон… кажется, твоя принцесса решила, что званный ужин подождет, — выдохнула я, чувствуя, как по ногам потекла теплая влага.
Через десять минут мы уже летели в больницу. Леон вел машину так, будто за нами гналась вся мафия мира, хотя я знала, что дороги перекрыты его ребятами.
В родовом блоке начался настоящий ад. Схватки накрывали меня одна за другой, и мой самоконтроль, который я выстраивала годами, рассыпался в прах.
— Сука! Леон, я тебя ненавижу! — орала я, вцепляясь в его руку так, что, клянусь, слышала хруст его костей. — Больше никогда! Слышишь?! Никаких больше детей! Нахуй эти роды, нахуй твои гены! Я убью тебя, если ты еще раз подойдешь ко мне с этим взглядом!
Леон, вместо того чтобы обидеться, просто смеялся. Он вытирал мне пот со лба и шептал:
— Конечно, маленькая. Всё, что скажешь. Это последний раз, обещаю. Дыши, куколка, дыши вместе со мной.
— Не смейся, скотина! Тебе легко говорить! — я зашлась в очередном крике.
Когда мне вкололи эпидуральную анестезию, наступило благодатное затишье. В палату разрешили зайти Аттеле. Она выглядела безупречно в своем деловом костюме, но как только она увидела меня, маска сползла. Она подошла и просто обняла меня, уткнувшись носом в плечо.
— Ты как, героиня? — прошептала она, и я почувствовала, что её плечи дрожат.
— Живая, Аттела. Пока что, — я погладила её по руке. — Как ты? Сегодня его день рождения… я помню.
Аттела подняла глаза, полные слез.
— Тяжело. Каждый день как бой. Но когда я смотрю на Эрика, мне кажется, что Конрад просто вышел покурить и скоро вернется с какой-нибудь дурацкой шуткой. Спасибо тебе, Катрин. За то, что ты всегда рядом. Даже когда тебе самой больно.
— Мы семья, Аттела. Всегда, — я крепко сжала её ладонь. — Он бы гордился тобой. Ты ведешь империю так, как он и мечтать не мог.
Аттела всхлипнула и улыбнулась сквозь слезы:
— Я всегда рядом. Рожай уже свою принцессу, я купила ей пинетки с бриллиантами. Конрад бы оценил этот пафос.
Роды возобновились с новой силой. Леон не выходил ни на секунду. Он стоял у моего изголовья, и я видела, как он бледнеет с каждой моей потугой. И вот, наконец, комнату огласил тонкий, пронзительный крик.
Акушерка положила мне на грудь крошечный, теплый сверток.
— Девочка. Здоровая и очень громкая, — улыбнулась она.
Я посмотрела на неё и замерла. Она открыла глаза — огромные, янтарно-карие, точно такие же, как у Леона. Его взгляд. Его сила.
Я подняла глаза на мужа и замерла. Великий и ужасный Леон Дрейвен, человек, которого боялся весь город, стоял и плакал. Слезы катились по его щекам, он закрыл рот ладонью, не в силах сдержать всхлип счастья.
— Она… она идеальна, Катрина, — он опустился на колени у кровати, целуя мои пальцы, а потом осторожно коснулся крошечного носика дочери. — Спасибо. Спасибо тебе за это всё.
Вечером, когда всё утихло, и я лежала в палате, глядя на спящую малышку и Леона, который уснул прямо в кресле, я думала о своем пути.
Моя мама… она ушла когда я была еще совсем маленькой. Она умерла тихо, зная, что я счастлива. Она была моим маяком, моей единственной любовью в том мрачном детстве. Я знаю, что она сейчас где-то там, подмигивает мне, радуясь внучке.
А отец… Месяц назад он пытался со мной связаться. Присылал письма, звонил моим адвокатам, ныл о том, что хочет «увидеть внуков» и «загладить вину». Старый, жалкий человек, которому на закате жизни стало одиноко. Я удалила его номера, сожгла письма и запретила охране даже произносить его имя. Он не заслужил ни секунды нашего тепла. Для него я умерла в тот день, когда он продал меня.
Моё прошлое — это выжженная земля. Но на этой земле Леон посадил сад.
Теперь мой смысл жизни — это топот маленьких ножек Эрика, сопение моей девочки и хриплый голос мужа по утрам.
Я закрыла глаза, чувствуя абсолютный покой. Я больше не та испуганная девочка. Я — жена Леона Дрейвена. Я мать его детей. И я наконец-то дома
Леон
Когда Конрад ушел, мир не просто остановился — он оглох. Я помню тот день так отчетливо, будто он выжжен на сетчатке моих глаз. Тишина в его кабинете была такой плотной, что её можно было резать ножом. Я сидел там один, сжимая в руке его пустой стакан, и впервые за десятилетия не знал, как сделать следующий вдох.
Полгода после похорон я был живым мертвецом. Я смотрел на Катрину, видел её беспокойство, видел, как она пытается вытащить меня из этого оцепенения, но внутри меня была черная дыра. Конрад не был просто моим заместителем. Он был единственным, кто знал меня до того, как я стал «Дрейвеном». Он был моим зеркалом.
— Леон, ты не можешь вечно сидеть в темноте, — сказала мне тогда Аттела.
Она стояла в дверях, бледная, похудевшая, но с огнем в глазах, который не смог потушить даже траур.
— Он бы высмеял тебя за эти сопли. Он бы сказал: «Брат, ты выглядишь как побитая собака, а мне нужно, чтобы ты держал город».
Я поднял на неё взгляд, и в тот момент мы поняли друг друга без слов. Мы были двумя осколками одного разбитого сердца.
— Ты права, — хрипло ответил я. — Мы заберем его бизнес. Мы сделаем его имя легендой. Ты и я.
Я видел, как она взяла управление в свои руки. Аттела стала той самой «Железной леди», о которой шептались на улицах, но только я знал, что по вечерам она всё еще заходит в наш сад, садится под дуб и тихо разговаривает с пустотой.
Мой сын, Эрик… Боже, в нем столько Конрада, что иногда мне становится страшно. Когда он в четыре года сложил руки на груди и заявил повару, что «стейк недостаточно прожарен для мужчины его статуса», я чуть не выронил телефон.
«Смотришь на нас сверху и ржешь, да, засранец?» — думал я, глядя, как Эрик копирует походку Конрада.
— Эрик, веди себя прилично, — строго говорил я ему, а внутри всё сжималось от нежности. — Ты должен защищать маму, а не строить поваров.
— Отец, я контролирую ситуацию, — отвечал этот мелкий паршивец, и я видел в его глазах ту самую искру безумия, которая когда-то заставляла меня и Конрада лезть в самые опасные перестрелки.
И вот теперь я стою в этой стерильной палате. Катрина кричала так, что у меня волосы дыбом вставали. Я видел, как ей больно, и готов был отдать всё своё состояние, всю свою власть, лишь бы забрать эту боль себе.
— Леон, я тебя убью! Слышишь?! — её голос сорвался на хрип, когда началась очередная схватка. — Никаких. Больше. Детей! Я превращу твою жизнь в ад, если ты еще раз об этом заикнешься!
Я стоял рядом, держа её за руку, и чувствовал, как мои кости буквально трещат под её хваткой. Я смеялся — не потому, что мне было весело, а от безумного облегчения и любви.
— Убивай, куколка. Делай со мной что хочешь. Только роди мне её. Роди нашу девочку.
Когда Аттела зашла к нам в перерыве, я вышел в коридор, чтобы просто вдохнуть. Мы стояли у окна, и она молча протянула мне руку.
— Конрад бы сейчас выдал какую-нибудь сальную шуточку про твоё лицо, Леон, — тихо сказала она.
— Я знаю, — я сглотнул ком в горле. — Он должен был быть здесь. Он должен был спорить со мной, на кого она будет похожа.
— Он здесь, — Аттела коснулась моего плеча. — Он в каждом движении Эрика. И он будет в этой малышке.
Когда я впервые взял её на руки… это было как удар током. Крошечная, теплая, пахнущая молоком и чудом. Она открыла глаза и посмотрела на меня — и я увидел в них себя. Не того монстра, которым я был раньше, а того человека, которым меня сделала Катрина. Мои глаза. Мой тёмный, холодный взгляд, который в ней светился как дубовые деревья посреди темного грунта.
Я не смог сдержаться. Я, Леон Дрейвен, рыдал, прижимая этот бесценный сверток к груди.
— Здравствуй, принцесса, — прошептал я, и мои слезы падали на её крошечный лоб. — Теперь я точно никогда не умру. Потому что ты — это я.
Катрина спит. Дети спят. А я сижу у окна и смотрю на город.
Её отец… этот кусок дерьма снова пытался пролезть в нашу жизнь. Мои люди перехватили его звонок. Он хотел денег, хотел «покаяться». Я даже не стал говорить об этом Катрине — не хотел пачкать её счастье его присутствием.
«Послушай меня, старик», — сказал я ему по телефону вчера вечером своим самым холодным голосом. — «Если ты еще раз приблизишься к моей семье на расстояние полета пули, я лично прослежу за тем, чтобы твоя смерть была долгой и очень скучной. Для тебя Катрины больше нет. Есть миссис Дрейвен. И у неё нет отца. У неё есть только я».
Я положил трубку, зная, что он больше не появится.
Моя жизнь теперь — это не сделки и не кровь. Это тихий шепот Катрины во сне, это смех Эрика и это темное сияние глаз моей девочки. Мы победили. Мы выстроили свой рай на обломках ада. И я буду охранять этот рай до своего последнего вздоха.
Я стоял у окна в коридоре перинатального центра, прижимая к себе этот теплый, пахнущий новой жизнью сверток. В больнице было непривычно тихо для этого времени суток — только мерный гул вентиляции и далекий шепот медсестер. За окном расстилалась глубокая синяя ночь, и первые звезды начинали пробиваться сквозь городскую дымку.
Я посмотрел на часы. 21 августа.
Ком в горле стал почти невыносимым. Я знал эту дату лучше, чем свою собственную.
День рождения Конрада.
Тот день, когда этот невыносимый, громкий и преданный сукин сын появился на свет, чтобы спустя годы стать моей единственной настоящей семьей. И именно сегодня, с точностью до часа, родилась она.
Четыре часа назад, когда всё закончилось и врачи оставили нас в покое, Катрина позвала меня к своей кровати. Она была бледной, выжатой, но в её глазах сияла такая мудрость, которой я никогда не видел раньше.
— Леон, посмотри на неё, — прошептала она, когда я бережно положил малышку ей на сгиб локтя. — Ты ведь знаешь, какое сегодня число?
— Знаю, куколка. Знаю, — я сглотнул, чувствуя, как жжет в глазах. — Старик Конрад бы сейчас лопнул от гордости. Сказал бы, что он специально подгадал, чтобы мы никогда не забывали проставляться ему на именины.
Катрина слабо улыбнулась и накрыла мою ладонь своей.
— Я долго думала над именем. Мы спорили про Эсмиральду, про классику... Но сегодня всё решилось само собой. Леон, я хочу, чтобы её звали Корнелия.
Я замер. Корнелия. Женская форма его имени. Имя, которое буквально означало «Смелая в советах», «Отважная».
— Ты уверена? — мой голос дрогнул. — Это тяжелое имя для маленькой девочки. Ей придется соответствовать.
— Она дочь Леона, — Катрина посмотрела на дочку с такой любовью, что у меня перехватило дыхание. — В ней течет твоя кровь и его дух. Она справится. Пусть она будет нашим вечным напоминанием о том, что настоящая дружба не умирает. Пусть она будет Корни. Твоей Корни.
И вот теперь я стоял здесь, один на один с дочерью и ночным небом. Я осторожно отогнул край одеяльца, чтобы увидеть её лицо. Она спала, чуть нахмурив крошечные бровь — точно так же, как Конрад, когда замышлял очередную авантюру.
Я поднял голову к самой яркой звезде, которая висела прямо над горизонтом.
— Ну что, засранец? Слышишь меня? — прошептал я в пустоту, и мой голос вибрировал от сдерживаемых рыданий. — Ты это сделал. Ты всё-таки влез в нашу жизнь, даже когда тебя здесь нет. Типичный Конрад. Не мог просто уйти, тебе нужно было оставить последнее слово.
Я почувствовал, как Корни зашевелилась в моих руках, издав крошечный, почти кошачий звук.
— Смотри, брат, — я чуть приподнял её выше, показывая небу. — Это Корнелия. Твоё продолжение. Я клянусь тебе, я научу её всему, что знал ты. Я научу её быть такой же верной, такой же бесстрашной и такой же невыносимо дерзкой. Я расскажу ей, кто был её «дядя», и почему её имя звучит как гром среди ясного неба.
Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие, выжигая остатки той боли, что копилась во мне полтора года.
— С днем рождения, Конрад, — сказал я, глядя в бесконечность. — Спасибо за подарок. Это лучший «откат» в моей жизни. Отдыхай спокойно. Теперь у меня есть две Корни. Один— в моем сердце, другая — в моих руках. И я порву глотку любому, кто осмелится их обидеть.
Мне показалось, или ветер за окном на мгновение стих, сменившись едва уловимым шелестом, похожим на знакомый насмешливый смешок?
Я прижал дочь к груди, чувствуя, как её крошечное сердце бьется в унисон с моим. Всё прошлое, все предательства, вся грязь — всё это осталось там, за порогом этой ночи. Здесь, в этом больничном коридоре, родилась новая легенда.
— Пойдем к маме, Корни, — прошептал я, целуя её в бархатистый лоб. — Нам еще нужно выбрать тебе первую кобуру... Шучу. Мама нас за это убьет. Но маленькую золотую пулю на цепочке я тебе всё-таки закажу. В память о самом верном друге на свете.
Я развернулся и пошел обратно в палату. Мои шаги были твердыми. Я больше не был одинок. У меня была моя Катрина, мой сорванец Эрик и моя маленькая Корнелия — живое доказательство того, что любовь и верность сильнее смерти.
Это была жизнь, о которой я не смел и мечтать, когда начинал свой путь на улицах. Но Катрина стала тем зерном, из которого вырос весь мой мир. Она спасла меня от самого себя, а я… я просто стал тем мужчиной, которого она заслуживала.
Мы — Дрейвен. И наш род только начинается.
***
Я рыдаю просто захлебываясь в слезах. Я сделала маленький спойлер к тому что будет во второй книге в отношениях Конрада и Аттелы....
Я просто умиляюсь с них и также плачу что это все заканчивается))❤️🩹