Тень Любви

— Представим, что вокруг вас никого нет. Какой была бы ваша реакция, Катрина?

Чёртов психотерапевт. Наверное, когда я заходила сюда, стоило сказать, что ошиблась дверью.
Неужели так сложно просто поговорить и обсудить эту тему, а не выносить мне мозги своими вечными «представим, если»? Достал уже. Но ничего, осталось ещё немного — и я выйду отсюда через ту самую белую дверь, в которую недавно вошла.

Кабинет у этого психотерапевта довольно просторный, есть где развлечься со своей секретаршей, которая с каждым моим визитом надевает всё более короткую юбку.
Анжелия… ещё и имя такое — будто специально придумали, прямо как у шлюхи.

А книжные полки всегда казались мне странными, словно за ними есть тайная комната, где разрабатывают какие-то лекарства, которые потом вводят пациентам в вену — и те исчезают с лица земли. То есть умирают. А может, он их просто пытал, пичкал разными препаратами, проводил опыты — другими словами.
Также очень сильно мне нравилось его окно. Оно так и манило выбросить этого профессора вместе с его тупыми разговорами.
Нет, я не сумасшедшая. Я просто прохожу ежегодную терапию, потому что мой любимый папочка считает, что после смерти мамы я схожу с ума. Но на самом деле он просто хочет избавиться от меня — я мешаю его личной жизни с новой пассией. Пусть Бог их накажет. Хотя её он уже наказал — и внешностью, и жизнью.

Конечно, нельзя насмехаться над внешностью другого человека, как говорит мой психотерапевт, который сейчас смотрит на меня и думает, что со мной делать, потому что я уже больше пяти минут просто молча смотрю на него. Цитирую: «Людям будет неприятно из-за ваших слов». Честно — мне глубоко плевать. Лишь бы жилось хорошо.

— Катрина? Вы со мной?

— Да, простите, задумалась.

— И на чём мы остановились? Ах да. Что бы вы делали, если бы вокруг вас никого не было?

— Это обязательно — отвечать? Мне кажется, мы уже рассматривали похожие вопросы и ситуации. Может, вы просто назначите мне какие-нибудь лекарства или упражнения, и я поеду домой? — предложила я этому слегка странному мужчине.

Его губы дрогнули в лёгкой улыбке. Фу. Гадко. Я видела такие улыбки раньше — перед тем, как девушек насиловали. Неужели и меня это ждёт? Нет, Катрина, ты уже перегибаешь. Почему он молчит? Неужели так сложно ответить?
— Хорошо. Последнее упражнение на сегодня — и вы свободны. Согласны, мисс Катрина?

Я тяжело выдохнула, соглашаясь. Это лучше, чем ещё два часа сидеть и выполнять его задания.

— Закройте глаза.

Я сделала, как он сказал, и словно впервые оказалась в раю. Впервые я почувствовала такую тишину. После смерти мамы я спала только в наушниках — без музыки было слишком страшно.

Тик-так. Тик-так.

Он запустил эти дурацкие шары… Ньютона или чьи там — не помню. Но знаю точно: они отвратительные. Говорят, что эти чёрно-белые шарики, ударяясь друг о друга, снимают стресс. Но меня они почему-то раздражают. И очень сильно. После седьмой минуты, молчания становилось всё страшнее от гробовой тишины и этого стука.

— Представьте, что вы находитесь в тёмном коридоре, а в конце него — комната со светом. Вечное пламя.

Спасибо. Ещё и тёмный коридор — а я боюсь темноты до посинения. Неужели нельзя было представить крутую машину?
И свет в конце… точно путь в один конец.

С каждым ударом этих шаров меня всё сильнее затягивало в гипноз.
Я оказалась одна в тёмном-тёмном коридоре. Никого рядом. Моё лицо, наверное, стоило видеть. Поднявшись с колен, я встала на ноги. Осмотрелась — и лишь в одном углу увидела свет, словно обещание, что там будет лучше, чем в этой темноте.
— Катрина, идите к свету. Позвольте свету охватить ваш разум.

Голос в голове был пугающим, но я подчинилась и пошла навстречу свету. Казалось, я шла часами.

— Двери. Катрина, вы видите перед собой двери?

Дверей было три. Три двери, и все разного цвета.
— Да, вижу.

— Сколько дверей и какого они цвета?

— Три. Чёрная, красная и жёлтая.

— Войдите в ту дверь, которая нравится вам больше всего. Зайдя туда, скажите, что вы видите и что чувствуете.

Честно говоря, было страшно. Я долго стояла, размышляя, почему именно такие цвета. Чёрная — траур. Там, наверное, воспоминания о смерти мамы, моя боль, страдания, чёрные дни моей жизни. Жёлтая — радость, смех, счастливая семья, ощущение защиты.
А красная… не знаю. Возможно, любовь.
Выбор был очевиден. Я вошла в красную дверь.

— Что вы видите? Какие эмоции вызвала дверь, мисс?

Какие эмоции? Хочется плакать? Нет. Смеяться? Нет. Я просто стояла, пока моменты проносились перед глазами.
Кровь на моих руках, когда я обнимала маму. Красное платье, в котором я была на её похоронах. Да, я знаю, что на похороны надевают чёрное. Но мама хотела, чтобы похороны проходили в её любимом цвете - красном.
Как отец убил мою последнюю надежду на любовь. Он убил парня, который мне понравился, только потому, что тот пригласил меня на свидание. Кровавые руки, когда я резала пальцы, чтобы почувствовать хоть что-то. Хоть боль. Но после этого всегда приходила пустота.
Я видела кровь. Видела влюблённость. Видела боль. Но никогда — любовь или радость.

С десяти лет в моей жизни было только это — боль и пустота. Я услышала крик. Свой крик. Тот самый, когда убили маму. Обернувшись, я увидела человека, который это сделал. Его улыбку. И дуло пистолета, направленное на меня.
Я задыхалась. Каждый вдох казался последним. Меня трясло. Я уже попрощалась с жизнью и ждала встречи с мамой.

Но нет. Я жива. Сижу в кресле, задыхаясь, и смотрю в перепуганные глаза психотерапевта.
— Катрина, что вы чувствовали?

— Пустоту.

Тихо ответила я, залпом выпивая стакан воды.
— Вы совсем ничего не чувствуете?

— Чувствую.

— И что же?
В его глазах мелькнула надежда. Напрасно.

— Сонливость. Я очень хочу спать. Выпишите лекарства или пришлёте по смс?- Кажется я  расстроила милого.

— Пришлю. Хорошего дня, мисс.

— Спасибо. И вам, мистер Томис.

Слава Богу, я избавилась от этого человека. Это уже двенадцатый психотерапевт за пять лет. И всё безрезультатно. Только выброшенные деньги моего отца.

— Добрый день. Куда едем?

— Извините… вот сюда, пожалуйста.
Я надела наушники, включила грустный плейлист и решила поспать. Дорога домой будет долгой. А жизнь в этом доме — вечной.

— Девушка, просыпайтесь, мы прибыли в пункт назначения. Оплатите, пожалуйста, поездку.

Открыв глаза, я увидела перед собой свой страх, свою боль и всю мою жалкую жизнь. «Дом боли» — так я называла это место.
Да, он красивый. Большой, трёхэтажный, с выходом на балкон из каждой комнаты. Бассейн и шезлонги, на которых можно очень неудачно сгореть, а потом пойти в школу, где все будут говорить, какая ты шоколадка.

После смерти того самого парня по имени Лоренни со мной никто не общался. Меня обходили стороной, боялись — вдруг папочка и их прикончит за одно неверное слово в мою сторону.
Знаете, с одной стороны хорошо, что он меня защищает и в какой-то мере оберегает. Но я одна. Без общения со сверстниками, я попала в компанию, где всем было за восемнадцать. Самой младшей была Града — ей было шестнадцать. Она была очень крутой девчонкой, но курила и нюхала всякую гадость. Её не стало после того, как я ушла из той компании. Передозировка наркотиков.

Все в той компании оказались там потому, что ничего не чувствовали. И через эту гадость пытались почувствовать хоть что-то. Делали дикие вещи, чтобы родители наконец обратили внимание. Но этого не произошло. И вот так, в свои двенадцать лет, я загремела в колонию для несовершеннолетних. Да, в Италии очень интересные жизненные принципы.
Я сидела вместе с парнями, которые так и не выбрались из этого образа жизни: Крон, Йогель и Джед. С ними не было страшно или жутко. Я не думала, что у них сорвёт крышу и они меня убьют или изнасилуют. Они были как старшие братья. Всегда защищали меня — под кайфом или нет, но я всегда была с ними.

Прэтому чем дольше я сидела в этом чёртовом такси, тем сильнее думала, что лучше бы поехать к бабушке Саливар. У неё, кстати, самая вкусная еда в мире. Да-да. Даже наша повариха так не готовит. И в ресторанах не так. А у моей бабушки — ооочень вкусно.

Отдав таксисту десять лир, попрощавшись и вежливо пожелав хорошего дня, я обернулась к входу в ад.

— Ну что ж, билет в один конец. Таблетки мне точно понадобятся. Вы ещё пожалеете, что пригласили меня.

Подойдя к этим железным воротам, через которые не было видно ничего — просто чёрная рама перед глазами, — я постучала два раза, как раньше делала наша семья.
Щёлка открылась, и показалось лицо Робера — нашего охранника и моего покорного слуги.

Его глаза не излучали радости, не светились, как раньше. Он не был рад меня видеть. В сердце будто выстрелили, а улыбка впилась под кожу моего лица.

— Добрый день, девочка. Вы к кому?

Его грубый голос был мрачным. Он смотрел так, будто не знал, кто я. Не узнал? Его небесно-голубые глаза, как вода в чистом бассейне, передавали непонимание: кто я, зачем пришла, почему постучала два раза в эти ворота? Он не забыл — он просто не узнал. И это почему-то дало мне надежду. Значит, я всё ещё имею здесь след. Здесь есть люди, которые меня знают. Я была рада этому. Хоть чему-то.

— Добрый день, Робер.

— Откуда вы знаете моё имя?

Из его брюк я услышала, как он достаёт пистолет — двенадцатого калибра. Именно из этого пистолета я впервые стреляла. Я ещё та бунтарка была.

— Воу-воу, успокойся и засунь свой пистолет обратно туда, откуда достал, — я подняла руки вверх, улыбаясь всё шире. Это подняло мне настроение, а его разозлило ещё больше.

— Девка, убирайся отсюда, пока я не шмальнул тебе в твоё…

Тишина. Минута. Его лицо изменилось. Он узнал. Вспомнил, кто я. Его голубые глаза будто сканировали меня.

— …лицо, — наконец закончил он.

Не мог вспомнить слово, что ли. Надо записать его на курсы и дать витаминов с такими паузами далеко не уедем.

— Ну надо же, выстрелить мне в лицо, которое вы видите спустя два года. Я думала, гостей, которых давно не видели, встречают иначе. Не так ли, Робер?

— Не знаю. Вы никогда не были приветливы к гостям, мисс Катрин. Или хотите сказать, что что-то изменилось?

Впервые я увидела его улыбку. Рад меня видеть? Сомневаюсь. Из-за меня в те годы ему крепко доставалось от отца — он не смог за мной уследить. Хотя мы сами договаривались о моих побегах. Я просто делала так, как хотела, и возвращалась, когда хотела. А он всё равно меня отпускал. И всё равно получал.
Честно, до сих пор не понимаю, почему отец его не уволил. Он столько раз подставлялся. А сейчас рад меня видеть. Вокруг меня одни сумасшедшие.

— Ха-ха, может, ты откроешь ворота, или будем дальше общаться через этот забор?

Через мгновение я оказалась в его объятиях. Он был выше меня на голову. Плюс — ветер не раздувал мои волосы, и голове было тепло. На самом деле я была рада его видеть. Правда рада. Я чувствовала радость? Я думала, да. Надеялась. Но нет. В следующий миг всё исчезло. Мне снова стало всё равно — на его объятия, на слова вроде «мы по вам скучали». Честно — плевать. Но всё равно было приятно.

Он забрал мой чемодан и, пропуская меня вперёд, рассказывал, как они жили без меня. С Халин. Халин — это пассия отца. Она приехала из Турции, поэтому такое дурацкое имя. Я всё время путала его с названиями сладостей. Она злилась, и начиналась ссора. Ей нужно было совсем немного, чтобы сцепиться со мной.

— У тебя, кстати, сестра родилась. Оливи.

Я застыла, словно передо мной встала смерть.

— Ей через два дня будет четыре. Поэтому тебя и пригласили. Я слышал от нашей поварихи Линси.

— Серьёзно? Чёрт. А я думала, папочка обо мне вспомнил, а вы пригласили меня на праздник своей дочки.

Честно, мне было плевать. Но было больно. Для этого ребёнка он устраивает праздники, а для меня — ничего. Он даже не поздравил. Неприятно. Гадко. Больно.

— Прости. Не хотел говорить, но не мог молчать. Я запомнил, что молчание приводит к страшным последствиям.

Ложь или молчание — это больно. Почему он вспомнил об этом? Всё просто: мне до последнего не говорили, что отец встретил другую. А после смерти мамы не прошёл и год. Когда я узнала, для меня это была измена. Но перегорело. Сейчас больнее за маму. Она искренне любила его. Я знала: если бы отец умер, мама бы медленно умирала от мысли, что её половинки больше нет. Это и есть настоящая любовь.
Он не любил маму. Я поняла это, когда рылась в его документах и нашла письмо от дедушки:
«Атал, если ты не женишься на этой девушке, о бизнесе, который я тебе обещал, можешь забыть навсегда. Мы пообещали её родителям, что в будущем вы будете вместе. Делай что хочешь, но последствия ты знаешь».
Там было ещё что-то про любовь и прочее. Но смысл я поняла. И почувствовала болезненную пустоту внутри. Отвращение к отцу. Жалость к маме.

— Забей. Всё равно.

Тихо сказала я, идя к своему временному жилью и вспоминая всё, что было. Я мечтала о брате или сестре. Но не так. Не от неё. От мамы. Я хотела дружную, любящую, полноценную семью.
Поднявшись на второй этаж, чемодан оказался рядом со мной.

— Дальше ты, думаю, справишься сама. В твою комнату никто не заходил, кроме уборщицы. Она раз в полгода убиралась — там всё было в пыли.

Робер кивнул и ушёл. Я собралась с мыслями и, накрыв ладонью ручку двери, медлила. Боялась. Я реально боялась войти в эту комнату. Вернуться в те времена. Вспомнить всю боль. Но спать на диване или в гостевой — тоже так себе вариант.

Я нажала на ручку. Дверь со скрипом поддалась. Первое, что меня встретило, — темнота. Я не была готова. Я люблю темноту, хотя и боюсь её. Да, я странная. Но что поделать.
Глубоко вдохнув, я сделала шаг в прошлое. Тяжёлое, болезненное прошлое, которое вычеркнула два года назад, просто сев в такси. Но я снова здесь. В этой комнате. В этой бездне мыслей, картинок и одной кровати. Кровати, на которой мама читала мне сказки и спала со мной, когда я не могла уснуть.
Поняв, что здесь ничего не изменилось, я занесла чемодан и решила, что лучшим решением будет лечь спать. Потому что такие ранние подъёмы и бессонницы приведут меня к билету в один конец.
Закрыв дверь на замок, я положила телефон на полку рядом с собой. Было 19:07. Самое время спать.
Я приняла душ — слава Богу, он был прямо в моей комнате — и легла включив ночник, подаренный всей нашей рабочей командой. Он был в форме шоколадки и менял цвета. Мило.
Улыбка появилась и исчезла. Я уснула. Не быстро. Мысли не давали покоя. Кошмары снились почти каждую минуту. Просыпаясь, я считала счёты с мамой на французском. Это успокаивало. И я снова засыпала.