Теряя всё
Маленький шехзаде, несколько отроду дней, умер не наречённым – торжественная церемония должна была состояться вот-вот, когда Ибрагим вернётся в Стамбул, сам ребёнок достаточно окрепнет, а Махидевран восстановит силы. Хасеки Гюльбахар Махидевран Султан облачилась в траурные чёрные одежды, стирая с лица слёзы, и поняла окончательно, раз и навсегда, что более в султанском сердце нет ей места – ребёнок умер скоропостижно, а Мехмед Хюррем жив, что разделило ранее почти дружных женщин по разные стороны. Со смертью сына Хасеки потеряла частичку себя, и наткнулась, как когда-то Гюльфем, на холодный взгляд Султана, и его слишком открытое отчуждение по отношению к жене. Он её уже не любит – до горечи глупо, страшно и странно это осознавать. Женское сердце изнывало от боли, горело от обиды, и грудь сжимало оковами – она не могла мечтать о большем, нежели о крохах тепла, и страх быть отосланной впервые всколыхнул её сознание, резанув по самой душе острым лезвием.
Гюльбахар Махидевран медленно чернела – это видели все, и, в душе, тешились от одной лишь такой мысли. Женщина крупицами теряла влияние, Падишах холодел к ней, ранее столь любимой – и, наверное, дело было даже не в смерти безымянного шехзаде, а в том, что он полюбил Хюррем, что смогла вытеснить Весеннюю розу из мыслей и сердца Сулеймана. От этого Махидевран рыдала в голос, не таясь, и, казалось, старела всё быстрее – не желала, может, жить в таком бесчувственном мире. Мустафа, её единая отрада и радость, уже слишком большой, и слишком любимый всеми, дабы она волновалась. Мехмед, столь маленький и слабый, слишком любим Повелителем – и именно от этого становится действительно неспокойно. Старший не всегда становится наследником, и следующим Султаном – уж тем более, когда он от уже не любимой женщины, навязанной в молодости любви.
Хасеки не могла отравить Хюррем, и не могла приказать избавиться от шехзаде – не видела в этом надобности, не могла пасть столь низко, дабы такое творить. Поэтому слабо улыбалась живым приветствиям новоявленной Султанши, тихо интересовалась здоровьем Мехмеда, и желала ему его как можно больше. Вот только больше терпеть не могла не выносила видеть чужое счастье.
И, к собственному ужасу, рассказала всё однажды Валиде Султан, что как раз отдыхала вместе с дочерью.
– Махидевран, успокойся, наконец! Кого, в конце концов, мой сын привёз с собой из Манисы? Ты ведь была такой прекрасной женщиной, и, хвала Аллаху, мой лев никак не мог натешиться тобой! Что случилось со всем этим? – Валиде сжала тонкие губы в полоску, смотря Султанше прямо в глаза, неким вызовом стараясь пробудить в ней боевой дух, но остались от того лишь жалкие иллюзорные подобия.
– Госпожа... Мне нет больше сил стараться. Сулейман уже не любит меня, я это вижу, а Хюррем вреда причинить не смогу. Я не хочу доживать жизнь брошенной в сырых стенах, как фаворитки! – Гюльбахар поклонилась, смотря на руки Хафсы, на массивные перстни, пестрящие на тонких пальцах, старательно отводя взгляд от лица.
– Успокойся. Это наваждение пройдёт, и он вновь проявит свою любовь, дай Аллах... – Валиде устало прикрыла глаза, понимая отчего-то, что для Махидевран Султан уже пришёл конец. Эти же слова она говорила Фюлане, потом Гюльфем. Настал черёд и Гюльбахар, что была главной женщиной в жизни её сына и так непривычно долго.
Хатидже, читающая очередную книгу, подаренную братом, лишь усмехнулась уголками губ, смотря на Султаншу, и поняла едва не впервые за долгое время, как рада родиться частью династии. Махидевран выглядела отчаянной, даже слишком, в то время как Хюррем цвела. Валиде на такое её замечание лишь сухо добавила, что причина этому проста – когда-то княжна питалась любовью, и от неё и была столь красивой. Эти слова до сих пор были для Хатидже Султан непонятной истиной из уст матери, и лишь сейчас обрели свой смысл.