3
Двери дома распахнулись, и Олег вошёл первым, за ним его люди. Запах гари и пороха ещё держался на одежде, а на дворе уже была глубокая ночь.
Мадонна услышала звук моторов, затаила дыхание.
Она не спала. Конечно, не спала.
Спустившись вниз прямо в пижаме, она увидела его. Усталого, хмурого, пропитанного запахом крови и дыма.
Но живого.
— Олег, сука! — выдохнула она, прежде чем броситься к нему.
Её руки вцепились в него, сжимая крепко, как будто он мог раствориться, если она отпустит. Она зарылась лицом в его шею, но тут же отстранилась и ударила его кулаком в грудь.
— Ты охуел?! — взорвалась она, глаза её сверкали. — Оставил меня одну! Ты вообще понимаешь, как это было?!
Олег молчал.
— Я могла там быть! Я могла…!
Он не дал ей договорить.
Резко, грубо, он подхватил её, перебросил через плечо, несмотря на её крики и удары кулаками по его спине.
— Олег, мать твою! Пусти!
Но он даже не остановился.
Молча, с каменным лицом, он понёс её наверх, прямиком в спальню, и захлопнул за ними дверь.
Олег опустился на край кровати, усадив её прямо к себе на колени.
Мадонна тут же попыталась вырваться, но его руки крепко удерживали её за бёдра. Она чувствовала тепло его ладоней, наглое, уверенное прикосновение.
— Теперь высказывайся, — спокойно сказал он, глядя ей прямо в глаза.
Мадонна сжала челюсть. Её грудь тяжело вздымалась от злости.
— Ты оставил меня, Олег! Запихнул в машину, как какую-то девчонку, а сам остался там!
Олег молчал, просто смотрел, его пальцы лениво скользнули по её коже.
— Я могла помочь! Я могла прикрыть тебя!
— Ты могла сдохнуть, — наконец спокойно ответил он.
Его голос был ровным, но в нём слышалась сталь.
Мадонна замерла на секунду.
— Я не слабая, — тихо, но твёрдо сказала она.
— Я знаю, — кивнул он. Его руки сжали её бёдра чуть крепче. — Но ты моя. И я не позволю тебе умереть.
Она смотрела в его серые глаза, тёмные, как штормовое небо.
Злилась.
Но в глубине души понимала — он сказал это, потому что это правда.
Мадонна сжала кулаки, её взгляд метался между его глазами и наглыми руками, которые не собирались её отпускать.
— Ненавижу твою эту черту, — процедила она сквозь зубы.
Олег усмехнулся, чуть наклонив голову.
— Какую? — голос его был низким, почти ленивым, но глаза сверкнули.
— Когда ты решаешь за меня! Когда ты хватаешь меня, тащишь, приказываешь!
Он чуть сильнее сжал её бёдра, заставляя её почувствовать свою силу.
— Потому что я могу, — ответил он просто.
Мадонна снова дёрнулась, но он не дал ей уйти.
— Бешеная сука, — хрипло усмехнулся он, глядя на её злое лицо.
Она вспыхнула, хотела снова начать кричать, но он продолжил, теперь уже тише:
— Но любимая.
Тишина повисла между ними.
Мадонна тяжело дышала, её сердце билось так же бешено, как и эмоции в ней.
Она ненавидела его за это.
Но ещё больше она ненавидела то, что без него жить не могла.
Олег смотрел прямо в её глаза, его руки всё так же нагло лежали на её бёдрах, не позволяя уйти.
— Я… я… — её голос дрогнул, и она стиснула зубы, ненавидя собственную слабость в этот момент.
Олег слегка наклонил голову, словно дразня её.
— Что, Донна?
Её грудь тяжело вздымалась, эмоции боролись внутри — злость, страсть, страх, любовь. Всё смешалось в один оглушающий вихрь.
Она сжала его рубашку в кулаках, впившись ногтями в ткань.
— Ненавижу тебя, — выдохнула она.
Его губы дрогнули в усмешке.
— Я знаю.
И он притянул её ближе.
Поцелуй был таким же, как и они сами — горячий, жадный, почти жестокий.
Олег не спрашивал разрешения. Он просто взял своё.
Мадонна ахнула, когда его губы накрыли её, когда его пальцы сжали её бёдра крепче, не оставляя ей ни единого шанса вырваться.
Её тело всегда было прохладным, кожа — мягкой, нежной.
А он горел. Всегда.
Его тепло пропитывало её, пробиралось под кожу, заставляя её дышать чаще, сильнее.
Она ненавидела его за то, что он мог вот так, одним движением, сломать всю её злость, весь её протест.
Но, чёрт возьми, она не могла остановиться.
Она вцепилась в его волосы, отвечая на поцелуй с такой же яростью, с таким же огнём.
Они не умели по-другому.
Между ними всегда была война.
Но война, в которой оба знали — они принадлежат только друг другу.
Поцелуй. Горячий, жадный, такой же бурный, как и они сами.
Мадонна не думала, не колебалась — просто потянулась к нему, срывая расстояние между ними. Их губы столкнулись с жадностью, злостью, неистовым желанием доказать друг другу что-то, что уже давно было очевидно.
Её тело всегда было прохладным, кожа словно сохраняла в себе этот холод, напоминание о её сдержанности, её гордости.
Но Олег… он был горячим, всегда. Его ладони, его прикосновения, даже дыхание — обжигали её, прожигали до самой сути.
Он застонал, приглушённо, когда её пальцы вцепились в его волосы, резко дёрнув, требовательно.
Ему нравилась её дерзость.
Но ещё больше ему нравилось то, что она принадлежала только ему.
Олег двигался жёстко, властно, его руки держали её так, будто он не собирался отпускать никогда. Каждое его движение было пропитано необузданной страстью и чем-то большим — чем-то, что он никогда не скажет вслух.
Мадонна выгнулась под ним, тяжело дыша, её ногти царапали его спину, оставляя на коже красные полосы.
И вдруг, сквозь их страсть, сквозь лихорадочное переплетение тел, она задала вопрос:
— Ты бы продал меня Рамилю?
Олег замер.
В комнате было слышно только их дыхание.
Его взгляд стал тёмным, опасным, словно грозовая туча. Его рука скользнула по её горлу, не сжимая, но давая понять, что он не ожидал этого вопроса.
— Повтори, — его голос был хриплым, низким, но не от желания. От ярости.
Мадонна встретила его взгляд, упрямо, без страха.
— Ты бы продал меня?
В следующий момент он резко толкнулся глубже, вынуждая её застонать, но его глаза не отпускали её.
— Никогда, — тихо, но твёрдо выдохнул он.
Его губы приблизились к её уху, дыхание обжигало кожу.
— Ты — моя, Донна. Запомни это.
Мадонна кричала его имя, не сдерживаясь.
Её голос срывался, превращаясь в хриплый стон, пока Олег безжалостно заставлял её чувствовать только его, только здесь и сейчас.
Его пальцы сжимали её кожу, его губы оставляли горячие метки на её шее, а движения были жёсткими, требовательными — он не просто брал её, он утверждал свою власть.
— Олег… — снова сорвалось с её губ, когда он толкнулся глубже, жадно впиваясь губами в её плечо.
— Громче, Донна, — его голос был низким, пропитанным дикой страстью.
И она закричала его имя так, что даже стены этого дома запомнили, кому она принадлежит.
Когда всё закончилось, Мадонна тяжело дышала, её грудь мерно поднималась и опускалась, а сердце всё ещё билось в бешеном ритме.
Щёки пылали — то ли от жара, то ли от остаточной злости, то ли от того, как Олег смотрел на неё.
Лунный свет пробивался сквозь шторы, скользил по её обнажённому телу, заставляя кожу переливаться серебром.
Афродита.
Простыми словами — богиня.
Олег провёл рукой по её бедру, будто не мог насмотреться, насладиться.
— Ты неземная, Донна, — тихо пробормотал он, но в его голосе слышалась не только нежность, но и жадность.
Как будто даже после всего он не насытился.
Как будто он никогда не насытится ею.