Heartache

Прошло уже около трёх дней.

Трёх дней с момента той самой непозволительной связи между учителем и учеником, пресечь которую было нельзя. Уже третий день Скарамучча безвылазно сидит в своей комнате, предпочитая компании скопища одноклассников четыре стены. Белые пальцы сжимают тёмное одеяло, пока потускневшие глаза пусто смотрят в неопределённую точку. Не было ни эмоций, ни чувств; ни слёз, ни боли — ничего. Если честно, так даже спокойнее: нет нервных срывов. Только мигрени участились: то ли от отсутствия умственной деятельности, то ли из-за прокручивания в голове одного и того же момента с его подробным анализом.

Он как будто каждый раз чувствует эти мягкие податливые губы. Сейчас они такие недосягаемые… И неизвестно, от чего конкретно: от расстояния или от внутреннего барьера, воспрещающего отныне трогать учителя.

Скарамучча сам себя загрузил ворохом проблем, придумал их с нуля, самому себе внушая, что они не беспочвенны. Кадзуха в тот день не сбежал, не обругал его, не оттолкнул — напротив, притянул ближе, сладко-сладко ворковал над ухом, нежно-нежно обнимал, тихо-тихо шептал слова успокоения, когда сам же в нём нуждался. Брюнет тогда застыл в непонятках, а руки затряслись. Тело перестало на какое-то время слушаться: возможно, это такой шок. Ему не было плохо, скорее даже наоборот. Просто отчего-то не верилось, что и Кадзухе может быть хорошо рядом со Скарамуччей. Это как будто догма: рядом с брюнетом не может быть спокойно.

Однако какой-то бунт изнутри поражал разум. Хотелось сделать что-то вызывающее, приковать к себе взгляд Кадзухи, поймать его удивление, посмаковать его и насытиться им вдоволь. Как обычный подростковый протест против… чего?

Вообще, Скарамучча был слегка обижен на то, что учитель не писал и не спрашивал о его самочувствии. Так что путём недолгих и весьма сомнительных размышлений, брюнет решил пойти ва-банк и сделать то, о чём, к слову, с большой вероятностью будет сожалеть. Так или иначе, решение было принято. А с учётом недавнего согласия на участие в постановке, терять, в принципе, было уже нечего.

Электронный циферблат показывал 4:45.

Юноша потянулся на кровати, да так сильно, что послышался хруст косточек. Он хмыкнул и неспешно поднялся, закинув таблетку обезболивающего в рот и проглотив её. Ноги повели его к напольной вешалке, откуда он не выудил ничего интересного, посему, скептически поджав губы, парень решил наведаться в комнату к Дотторе.

Он вышел, смачно зевнув по дороге к нужной комнате. Парень дёрнул ручку двери, не сразу поняв, что та заперта изнутри. Он дёрнул ещё раз и его брови изогнулись домиком, ладошки вспотели, а сердце будто звучно упало в пятки. За дверью послышалось характерное копошение, и спустя десять секунд на пороге показалась высокая, подтянутая и схваченная широким кожаным ремнём фигура Дотторе. Скарамучча бегло оглядел его: лёгкая щетина, длинные волосы, собранные теперь в пучок; строгий костюм, под которым пряталась кофта с высоким воротником; цепи на поясе, кольца на руках — он точно куда-то собирался. Алая радужка его глаз переливалась, выдавала насмешку старшего. Он изящным движением руки убрал с лица прядку цвета морской волны.

— Тебе что-то нужно, малыш? — глубокий низкий голос лился в уши и гипнотизировал.

А ещё снова это издевательское «малыш» в адрес Скарамуччи. Оно звучало особенно ужасно. Как будто Дотторе умеет читать мысли и забираться под кожу…

Брюнет тряхнул головой, отогнав наваждение.

— Можно у тебя взять цепочки и посмотреть какой-нибудь свитер? — Скарамучча скрестил руки на груди, с презрением смотря на старшего.

Дотторе наигранно мягко улыбнулся.

— Малыш для кого-то одевается? — он облокотился на дверной косяк, выуживая из кармана брюк свои вишнёвые сигареты. — Кажется, пока меня не было, тут что-то произошло, не так ли? — снова этот лисий взгляд карминовых глаз и пугающая улыбка, почти оскал.

Брюнет сдержанно хмыкнул.

— Ничего особенного. Просто гости.

Блондин в ответ хрипло смеётся, выдыхая ароматный сигаретный дым почти в лицо собеседнику.

— Ну чего же ты такой неразговорчивый, м? — он зажимает сигарету между зубов и тянет руку к плечу Скарамуччи, от которой последний уклоняется. — Ну, не уворачивайся. Постой на месте. Дай поглядеть на тебя.

Младший закрывает глаза на секунду и с силой сжимает челюсти. Старший хмыкает, рассматривая чужое лицо и фигуру, возвращая сигарету вновь в руку.

— Ты подрос, — затягивается. — Стал красивее, привлекательнее. Неужто кто-то на тебя запал?

Желваки ходят ходуном, пока брюнет старается не нагрубить опекуну в ответ.

— Нет.

Старший хитро ухмыляется, туша сигарету о тот же дверной косяк.

— Тогда зачем тебе моя одежда? — он касается рукой подбородка, скрещивает ноги, стоя в проёме.

— Моя одежда стала грязной, я её не постирал, — брюнет нервно сжимает и разжимает руки.

Дотторе наклоняется — так близко, что юноша чувствует аромат его дорогого парфюма — над парнем и шумно втягивает носом воздух.

— Ты мне врёшь. От тебя не пахнет, — он победно ухмыляется, чуть хихикая.

Брюнет измученно переминается с ноги на ногу.

— Слушай, какая разница, зачем мне твоя одежда? Мне просто надо одолжить её на день.

Дотторе с минуту просто скользит своим змеиным взглядом по фигуре юноши, словно что-то выискивая. Того, чего нет. И со скукой в голосе пропускает младшего к себе в комнату и ретируется по своим неким делам.

Неприятная встреча.

В холодной полупустой комнате, насквозь пропитанной запахом Дотторе, виднелся набитый до отказа гардероб. Скарамучча потягивает дверцу, рассматривая изобилие тряпок перед глазами. На его глаза попадается чёрная толстовка с воротником и рукавами клетчатой чёрно-белой рубашки. По цветам вполне приятно, а вот стиль уже отличается от стиля парня, на что и был расчёт. Также юноша прихватывает с собой подвеску на шею и всё так же неспеша возвращается к себе в комнату, стараясь выкинуть из головы стычку с Дотторе.

Не любил он на него натыкаться. Потому что старший как будто видел его насквозь, знал всё и даже то, о чём он думает. Леденящий душу взгляд забирался во всевозможные укромные уголки души — по крайней мере, так казалось. И ведь Дотторе вполне такой расклад устраивал: он всегда был искусным манипулятором, умело пользующимся чужим замешательством. К сожалению, из-за недостаточного общения с подобными, Скарамучча не умел себя подобающе вести и сразу выдавал ложь, раздражение, какие-либо чувства. Его максимумом стало успешное сокрытие смущения, маскировка предательского румянца на щеках. Учитывая и без малого довольно-таки трудные отношения с этим демоном, это уже оказалось определённым успехом.

Брюнет безразлично окинул взглядом лежащую открытую палетку тёмных теней. Его бровь сама изогнулась, и рука потянулась за предметом, прихватив с собой. Юноша выходит, плотно прикрывая за собой дверь. Он вторгается в комнату, шумно втягивая запах родной обители. Он присаживается на кровать, скидывая туда кофту, палетку и подвеску. Слабые руки тянут вверх тёмно-фиолетовое худи, а тело покрывается гусиной кожей. Из-за своей болезненной худобы парню часто становилось холодно. Парень быстро натягивает на истощённое тело довольно тёплую кофту и обнимает себя руками, двигая ими вверх-вниз.

Стало немного теплее. Поэтому юноша чуть оживляется и тянется за подвеской, аккуратно застёгивая её на своей шее. Взгляд упал на палетку теней, однако тут же юноша вспомнил, что следовало бы для начала умыться и привести немного кожу в порядок.

Холодная вода резко плеснула в лицо, и юноша поёжился. Он черпнул двумя руками воды и потёр ими лицо, потянулся за зубной щёткой и уже спустя несколько секунд ощутил во рту вкус синтезированной мяты, прижигающей язык. Парень поёжился и сплюнул пену изо рта, доставая из ящичка по правую руку от себя тоник и увлажняющий крем. Возиться с кожей особо не хотелось, так что он решил обойтись формально одним лишь тоником.

Ноги повели его обратно в комнату, юноша плюхнулся на кровать, доставая из ящика стола небольшое зеркальце. Он достал ватный диск, смочил тоником и принялся аккуратно водить им по лицу, после энергично махая руками, чтобы тот побыстрее впитался. По мере высыхания он наносил увлажняющий крем на лицо тонким слоем. Подождав впитывания крема, юноша взял тональный крем, после чего начал творить над собой манипуляции, которые привели бы его к внешнему виду почти что айдола.

Он высветлил зону под глазами — которая обычно обрамлена кругом синяков от недосыпа, — аккуратно нанёс коричневые тени в уголки глаз и растушевал, сделал их более круглыми. Прямо-таки на манер айдола. Его фиалковые глаза теперь выделялись и выглядели куда более живо и изящно. Парень взял расчёску и принялся расчёсываться, думая, как лучше уложить волосы. Впрочем, он не придумал ничего лучше, кроме как уложить их по привычному.

Брюнет встал с кровати и подошёл к напольному зеркалу, осматривая себя со всех сторон. Таким красивым он себя, пожалуй, ещё ни разу не видел. Было в нём сейчас что-то такое… На грани милоты, усталости и изящной небрежности. Он выглядел так, будто сошёл с обложки какого-то модного корейского журнала, не иначе. Будучи удовлетворённым своим результатом, он подхватил с пола рюкзак, скинув в него совершенно случайные учебники, и поплёлся в школу, по пути к выходу лениво натянув шарф, шапку и ботинки.

Морозный воздух с непривычки ударил в нос. Сегодня было холоднее, чем обычно. Ноги увязли в снегу, который, конечно же, никем не был убран с крыльца. Никто его и не убирал, кроме Скарамуччи. Юноша обречённо вознёс глаза к небу, сетуя на свою забывчивость. Если бы он вспомнил, то предусмотрительно бы всё расчистил днём ранее. Комичнее всего этого — свежие мужские чужие следы на снегу. Воображение подкидывало ироничные картинки того, как Дотторе падает лицом в снег. Да и поделом ему, лучше бы упал и провалялся в нём пару часиков, Скарамучча бы даже руку не подал.

Юноша, преодолевая образовавшиеся сугробы, минует ворота, выходя на дорогу к школе. Мороз щекочет и колет щёки, посему парень сильнее натягивает шарф, зарываясь в него носом, вдыхая запах дома, своей комнаты…

Он уже пожалел, что вышел. Однако урок литературы — на который ему до стоящих колом волос страшно идти — посетить хотелось. Просто ради душевной панацеи. Просто ради успокаивающего голоса, с морозным ветром вливающемся в уши, ради шелеста страниц и запаха пожелтевшей пыльной бумаги и кофе, ради раздающегося в тишине стука картонного стаканчика о деревянный учительский стол. Тревога медленно отступила, и мысли о крайне неприятном начале утра, как и об абсолютном отсутствии сна, немного рассеялись. В принципе, из-за действия антидепрессантов, Скарамучча всегда был достаточно сонливым и потерянным. И что было хуже для него: препараты больше на него не действовали, как раньше. Значит, наступила пора пробовать более сильные лекарства.

С мыслями о надобности новых антидепрессантов брюнет зашёл в главное здание школы, стянув по дороге шарф с лица.

Большой циферблат показывал 7:10. Он пришёл слишком рано. Что ему делать почти час до занятий, когда он специально приходил ровно к уроку, чтобы не занимать себя общением с одноклассниками? В мыслях возникла идея о небольшой трате карманных на какую-никакую еду. Всё-таки, хоть аппетит часто пропадает, нужно чем-то поддерживать работоспособность, посему идея о посещении как раз по времени открывшейся кофейни грешным делом забралась в голову, а ноги не противились идти в направлении приятного места. Просто оставалось надеяться на отсутствие там знакомых лиц. Социальная батарейка Скарамуччи просто не выдержит такого напора, как встреча с кем-либо.

Кроме, скорее, него.

Но брюнет в этом никогда не признается. Наверное.

Колокольчик над головой тихо звенит, когда юноша заносит вместе с собой морозный запах и оглядывается по сторонам. Какое счастье, что никого знакомого здесь не оказалось. Фиалковые глаза устремляются к дощечке с меню, вычленяя оттуда латте с карамельным сиропом и синнабон. Хотелось привнести немного сладости в сегодняшний день, начавшийся совершенно не так, как он бы того желал. Он неспеша делает заказ, отсыпает горсточку моры и медленно шагает к пустующему месту за стойкой, терпеливо ожидая свой кофе и сладость.

За окном медленно опускались на землю сверкающие в свете вывески кофейни снежинки. Кружились в танце, сплетались друг с другом, оставляя за собой на асфальте тонкое белое одеяло. Кофейный запах вперемешку с пряностью корицы витали вокруг, дополняя зимний пейзаж. Скарамучча всегда любил зиму. Было что-то притягательное в морозе и темноте, инее на окнах, розовеющих после пребывания на улице щеках. Словно это вселяло жизнь. Пока для многих символ пробуждающейся жизни — весна, для него — зима. Холод и мороз создают невероятные красоты вокруг, будто бы воскрешая природу в новом обличье, а не усыпляя её на несколько месяцев. Поэтому Скарамучче хотелось бы после смерти стать частью природы. Быть в полном покое, стать сторонним созерцателем красот вокруг в месте, где тебя никто не потревожит.

Тихий и чуть сонный голос бариста сзади оповестил о готовности заказа. Брюнет посмотрел время на часах над меню, и, поняв, что просидел здесь всего лишь десять минут, чуть разочарованно выдохнул, подходя к столу рядом с витриной и забирая лакомства. Картонный стаканчик приятно грел руку, пакет со сладостью внутри неожиданно распалил аппетит. Вернувшись за занятое ранее место, парень поставил всё на деревянную стойку, достав из кармана спутанные наушники, аккуратно развязав узелки провода и воткнув их в уши. Из кармана неожиданно выпал блистер, за которым юноша неспеша потянулся, натыкаясь на чужую мягкую руку и тут же поднимая голову.

Рубиновые глаза. Рубиновая прядь. Рубиновый шарф.

Свободная рука тут же одёргивает провод наушников вниз, чтобы услышать бархатный баритон.

Тёплая улыбка расползается по лицу пришедшего Кадзухи, когда он видит небольшой шок Скарамуччи.

— И тебе доброе утро.

Вместо внятного ответа брюнету оставалось лишь смущённо кивнуть и аккуратно забрать блистер, скрывая дрожь в руках. Унимая тремор пальцев, он разорвал оболочку и вытащил таблетку, щедро запивая своим латте. Так не стоило делать, но драть горло поеданием таблеток без воды сейчас не очень хотелось. Скарамучча побоялся позорно закашляться по собственной глупости и опрометчивости.

Знакомый волшебный баритон слышится от витрины, где учитель, кажется, спрашивает о ценах. Честно, сейчас брюнета это не волновало. Он просто хотел бесконечно слушать его голос, который, подобно панацее, лечил израненную душу. Словно и обладатель голоса сам по себе драгоценность. Как рубин.

— Ты сегодня особенно красноречив, — блондин в одно мгновение оказывается рядом, почти нарушая чужое личное пространство, — ты… обеспокоен, да?

Ничего не оставалось, кроме как медленно кивнуть в соглашении. Сбоку слышится копошение, и спустя некоторое время Скарамучча наблюдает, как блондин берёт салфетку и маркер, начиная писать на ней. Всё это время брюнет боится даже дышать, стараясь не пролить свой кофе, аккуратно его отпивая раз за разом. Кипенно-белая кисть протягивает салфетку, на которой аккуратно выведена надпись: «Выглядишь так, будто у тебя сейчас начнётся ПА. Не хочешь обсудить своё состояние после уроков?»

И брюнет понимает, что хочет провалиться под землю. Неужели он выглядит настолько беспомощно и жалко в его присутствии?

В ответ он берёт предложенный маркер и старается не размашисто вывести на другой салфетке ответ.

«Ничего такого, просто, может, стресс от отсутствия сна».

И протягивает салфетку собеседнику.

Блондин неодобрительно качает головой и морщится, явно не удовлетворённый ответом юноши. Скарамучча всегда знал, что слишком плохо врёт. Старший поднимается по зову бариста и ненароком наклоняется к младшему, тихо шепча: «У нас есть, что обсудить. Задержись сегодня, пожалуйста», — и продолжая свой путь за заказом.

Обжигающее чувство тревоги и вины нарастает, наступает настоящий пожар. Дыхание перехватывает, как тогда, ночью, в комнате. Мысли путаются, свободная ладонь резко сжимается и Скарамучча чувствует боль от впившихся в кожу ногтей, что слегка отрезвляет рассудок. Брюнет осознаёт, что ему необходимы более сильные антидепрессанты.