глава 2
Время ничего не смягчит, не сможет исцелить раны, которые нанесла сама жизнь, непонятно за какие грехи. Говорят, боль поутихнет, оставив после себя восторги и пылкие желания, но разве всё это стоит таких больших мучений, которые переживает человечество каждый день? Иногда физическая боль помогает усвоить жизненно важные уроки, показать всю нашу беспомощность в критической ситуации. Мир — это просто мерзость. Он гадкий, тошнотворный, как не прекращающийся страшный сон. В нём слишком много боли… Слишком много. Во сне дёргаю рукой, едва не выдрав из вены капельницу, и тут же просыпаюсь от пронзившей всё тело боли. Уже прошло несколько дней, но невозможно привыкнуть к вечным протыкающим кожу уколам, бесконечным дозам таблеток. Не могу больше здесь находиться, но возвращаться домой не хочется ещё больше, ведь там мама. Что она скажет? Нет, не хочу видеть на её весёлом лице слёзы. Не прощу себе этого. Опускаю голову, и сердце от чего-то ликует, когда замечаю спящего рядом Виктора. Наверное, ему жутко неудобно в сидячем положении. Смотрю на него долго, не в силах оторваться. А может, просто не верю, что он вчера не ушёл, а остался рядом на всю ночь, не бросил. Ловлю себя на мысли, что это первая наша совместная ночь. Нет, нельзя думать о таких вещах в моём положении, тем более в его присутствии. Но не могу. По всему миру ходят легенды о красоте русских девушек, но думаю, Виктор в одиночку может затмить их всех, по крайней мере, в моих глазах. Хочу прикоснуться к нему, провести по пепельным волосам, пропустить их через пальцы. Наверняка они очень мягкие, прямо как пушок у маленького утёнка, который совсем недавно появился на свет. Тяну к нему дрожащую ладонь и уже не могу остановиться, медленно, сантиметр за сантиметром приближаясь к своей мечте. Он так близко, я могу сделать это, ощутить его в полной мере, а о большем не смею даже мечтать. Осторожно, опасаясь, что Виктор проснётся, прикасаюсь указательным пальцем к его макушке, но уже через мгновение более уверенно добавляю ещё три, немного надавив. Да, волосы действительно мягкие. Сам не замечаю, как начинаю увлекаться, совершенно ни о чём не думая. Перебираю светлые пряди, пропускаю их сквозь пальцы; в какой-то момент на лице даже проскальзывает подобие улыбки. Но всё заканчивается так же быстро, как начиналось, когда Никифоров шумно выдыхает, после чего приподнимает голову, сонно глядя на меня. Приходится резко одёрнуть руку, надеясь, что он ничего не успел сообразить спросонья. — Только не говори, что нашёл седой волос, — тревожно произносит он, хватаясь за макушку. — Или я уже лысею? Тихо смеюсь, однако почти сразу замолкаю, удивляясь собственному голосу. Рядом с ним я чувствую себя таким слабым, беспомощным, хочется получить от него поддержку, внимание. Неужели это такой прекрасный сон? Если так, пусть он никогда не заканчивается. Не хочу просыпаться, не видя его лица, не хочу засыпать, не видя его улыбку. Не зря говорят, что к хорошему быстро привыкаешь. Теперь я зависим; влюбился в парня, который знает только моё имя. Но он особенный. Мне самому до конца не понятно, что именно привлекает в нём, располагает к себе, поэтому хочется узнать как можно больше, получить ответы на интересующие вопросы. Может, он — мой ангел? Только в его силах было предотвратить случившееся. Помешала лишь моя неуверенность в себе. Как обычно. — Нормально себя чувствуешь? — тихо говорит он, положив ладонь мне на лоб. — Может, поешь? Отрицательно качаю головой, хотя прекрасно понимаю, что делаю хуже только себе. Внутри словно борются два разных человека, не желая уступать друг другу. С одной стороны, мои спонтанно принятые решения всегда заканчиваются катастрофой, но с другой… причиной моим бедам служит лишь моя любовь к Виктору. Мне и раньше приходилось испытывать нежные чувства к людям, но никогда прежде не мог с уверенностью сказать, что люблю. — У тебя тоже пудель? Точно… Мой пёс, Вик-чан. Я назвал его в твою честь, Виктор, ты ведь не знаешь об этом, верно? Он умер, его больше нет со мной, поэтому прошу, хоть ты останься рядом навсегда. Мне нужна лишь твоя любовь, твои прикосновения. Много ли это? Сердце так быстро бьётся, не могу его унять, как и боль, давящую на грудь со всей силы. А что же ты? Смотришь на меня взволнованным взглядом, жалеешь, хочешь помочь, однако делаешь лишь хуже. Я ведь привыкну, как привыкают котята к хозяевам. Котята, которые ещё не знают, что их могут оставить одних в этом жестоком мире, без защиты, любви. Чувствую, как по щекам стекают слезинки. Пытаюсь их спрятать, закрыв лицо руками, но Виктор не даёт этого сделать, протягивая ко мне руку. Плавным движением большого пальца стирает солёные капельки, а затем просто смотрит на меня, ни на секунду не отрываясь. Его глаза кажутся холодными, но на самом деле это вовсе не так. Хочу, чтобы он меня поцеловал, и когда наши лица становятся достаточно близко друг к другу, тянусь вперёд, совершенно позабыв о каких-либо рамках. Виктор несильно хмурится, а потом мягко отстраняется, ничего не сказав. Дурак. Я поторопился. Что он теперь подумает обо мне? — У тебя голова кружится? — всё такой же спокойный голос. — Может, стоит позвать доктора? Да, стоит, но не могу ничего сказать или хотя бы пошевелить головой. Тело как-то странно покалывает, а в глазах вдруг темнеет. Это всё твои чары, Виктор. Я бессилен против твоего лика, голоса, твоих прикосновений. Скажи, что я такого сделал? За что мне приходится так страдать? Больно. Будто на сердце вылили раскалённый свинец. Наверное, именно из-за этого ощущения дыхание спёрло, словно в помещении закончился кислород. Не могу дышать, никак не получается заставить себя сделать это, поэтому открываю рот, словно выброшенная волнами на берег рыба. Кажется, Виктор зовёт доктора. Он встаёт, собирается выйти из палаты, но хватаю его за запястье, не позволяя этого сделать. Сам не понимаю, откуда взялись все эти силы. Не хочу оставаться в одиночестве. В палату врываются несколько человек в белых халатах, однако мне не видно их лиц. Всё вокруг размазано, даже очертания Виктора кажутся немного жуткими. Эти люди пытаются расцепить мою хватку, высвободив его руку, но все попытки заканчиваются неудачей. Уже вскоре они понимают, что это даже облегчает им задачу. Чувствую, как в вену входит игла, но продолжаю крепко держать запястье Никифорова до тех пор, пока сознание окончательно не заволакивает тьма. Даже звон в ушах прекратился. Слышу, как врач что-то объясняет, правда, понять его оказывается куда сложней. Всё происходит словно через непонятную пелену, слабо пропускающую звуки. Пытаюсь пошевелить рукой, но тело не слушается, отказываясь выполнять команды. Не могу понять: продолжает ли сидеть рядом Виктор, ведь у меня больше не получается что-то почувствовать. Может, я уже умер? Почему так темно? И что мне такое вкололи? Нет, нет, только не оставляйте меня одного! Я не хочу быть один… *** Где-то за окном слышится пение маленьких птиц, а если хорошо прислушаться, можно услышать ещё и детский смех, раздающийся на площадке в соседнем дворе. Все спешат куда-то по своим делам, совершенно не глядя под ноги, поэтому нередко сталкиваются друг с другом. Многие даже не подозревают, что, возможно, это сама судьба свела их вместе, чтобы они были по-настоящему счастливы. Интересно, а наша встреча с Виктором была судьбоносной? Многие даже не придают малейшего значения, когда сталкиваются с кем-то на улице, всё-таки подобное — не редкость. Медленно, словно чего-то боясь, открываю глаза. Поначалу зрение немного размыто, поэтому не выходит оглядеться. Кажется, мне поставили очередную капельницу, судя по сильно-затёкшей руке, которой даже не получается пошевелить. Приподнимаюсь на локтях, пытаясь занять сидячее положение, чтобы хотя б немного размять ноющую шею. Белая пелена исчезает уже через несколько минут, позволяя, наконец, немного успокоиться. Всё те же белые стены, неудобная кровать, фотография Вик-чана на прикроватной тумбочке. Кажется, чего-то не хватает. Глаза резко распахиваются, и я выдёргиваю из руки капельницу, совершенно не подумав о возможных последствиях. Кажется, потекла кровь, но мне некогда думать об этом. Виктор. Куда он делся? Неужели бросил меня, оставил совсем одного? Пытаюсь встать на ноги, но те совершенно не слушаются, от чего падаю на пол, сильно ударившись головой. Чувствую, что начинаю паниковать, будто оставшийся в одиночестве щенок. Почему всё это происходит именно со мной? Август… Всё случилось в августе. Из-за него я остался калекой, не способным даже самостоятельно передвигаться. Кому нужен человек, которого придётся каждое утро кормить, одевать, даже мыть? Может, есть в мире такие мазохисты, но Виктор явно не из таких. Потираю ушибленную часть головы, пытаясь занять сидячее положение, однако ничего не выходит. Приходится буквально ползти к двери, перебирая по полу руками. Кажется, прошла целая вечность, когда я сдвинулся всего на метр от кровати. Рана от капельницы жутко ныла, из неё не переставала течь кровь. Дышать становилось всё труднее, но мне нельзя останавливаться, нельзя сдаваться. Стискиваю зубы, чтобы сдержать рвущиеся наружу болезненные стоны. Зачем вообще я это делаю? Разве в таком состоянии получится далеко уйти? Но продолжаю ползти до тех пор, пока не оказываюсь достаточно близко к двери. Протягиваю вперёд руку, чтобы скорей её открыть, правда, не успеваю этого сделать — она сама распахивается, после чего входит Никифоров. Напуган. Шокировано смотрит на меня, а я не свожу глаз с него. Не бросил… Он здесь! — Юри! — даже голос сорвался. — Что случилось? Я сейчас кого-нибудь позову. — Нет, постой, — ловлю на себе удивлённый взгляд. — П-пожалуйста, просто обними меня. И он обнимает. Садится рядом на колени, нежно притягивая к себе. Прижимает крепко-крепко, словно боится отпустить. О боже, Виктор, чьё же сердце бьётся так сильно? Твоё или моё? Мне остаётся лишь растаять в твоих объятьях, раствориться в запахе твоего тела, чтобы забыть обо всех свалившихся на голову бедах. Надо мной будто летает чёрная туча, не пропуская такой необходимый для жизни солнечный свет, а ты стоишь рядом с зонтиком, не давая мне намокнуть. Наверное, ты думаешь, что я веду себя как одинокая женщина, на которую всю жизнь мужчины не обращали внимания. Может, так оно и есть; возможно, я этого заслужил. Так почему ты продолжаешь находиться рядом со мной? Раньше мы практически не общались, не считая случайных фраз при встречах на соревнованиях, а сейчас мне кажется, что ты самый дорогой для меня человек, не позволяющий скатиться в тёмную бездну, из которой уже не выберешься. — Прости, я подумал, ты меня бросил, — сам не узнаю собственный голос, охрипший от поступивших слёз. — Мне стало страшно. — Нет, это я должен извиняться, — не выдерживаю и зарываю пальцы в пепельных волосах, прижимаясь ещё сильней к горячему телу. — Я ходил переодеваться, и сразу прихватил для тебя пончиков. Минако говорила, ты любишь сладкое. Слабо киваю, но не выпускаю его из своих объятий. Такой тёплый, нежный. Если бы я только был девушкой, чтобы разделить с ним всю оставшуюся жизнь, то наверняка стал бы самым счастливым человеком на свете. Когда Виктор рядом, забываются все тяготы, боль уходит, оставляя лишь радостный трепет сердца. Пускай сегодня он отверг мою попытку его поцеловать, но, кажется, у нас будет ещё достаточно времени, чтобы в полной мере насладиться друг другом. Я всячески постараюсь этому поспособствовать, даже если сам Никифоров будет против. Хотя… кого я обманываю? Когда меня выпишут, придётся переехать к Минако, если она, конечно, не будет против. Не позволю своей маме страдать, каждый день глядя на моё состояние. А Виктор вернётся в Россию, продолжит свои тренировки, чтобы покорить всех в следующем году. Может, через несколько месяцев или даже недель позабудет о моём существовании. — Доктор сказал, что тебе лучше задержаться здесь ещё на несколько дней. Ты сегодня всех очень напугал. Если останусь, тогда точно сойду с ума. Нет, не хочу больше видеть эти белые стены, вечно напоминающие о моей беспомощности. Если подумать, попрощаться с Виктором сейчас — будет не так сложно, чем если он просидит у моей кровати ещё несколько дней, изображая взволнованную жёнушку. — Помоги мне, — шепчу ему на ухо, прежде чем он удивлённо отстраняется. — Нельзя здесь больше оставаться. Хочу уйти. Никифоров понимающе кивает, прежде чем поднимается, предварительно подхватив меня на руки. От неожиданности крепко хватаюсь за тонкую шею, на мгновение представив, как красиво смотрелся бы засос на белоснежной коже. Конечно, он же русский, а у них там холодно. Бедные, даже загореть нормально нет никакой возможности. Мне никогда раньше не доводилось бывать в России, да я никогда и не горел особым желанием туда попасть, иначе придётся запасаться тёплой одеждой. На одни тёплые носки уйдёт целый чемодан. Не понимаю, как там жить вообще можно. — Чуть позже дашь мне телефон Минако, мы с ней всё обговорим, чтобы ты мог вернуться домой, — произнёс Виктор, положив меня на кровать. — Сначала разберёмся с твоей рукой. Перевожу взгляд на по-прежнему кровоточащую рану, слабо улыбнувшись. Это всего лишь кровь, в ней нет ничего особенного. Эта красная жижа начинает бурлить в венах, стоит увидеть одну единственную пепельную макушку. А больше нет от неё никакого проку, разве что она начинает проливаться, стоит немного повредить кожу. Кажется, я уже сошёл с ума. Даже не замечаю, как в палату вошла медсестра. Пощебетала о чём-то с Виктором, поулыбалась ему, заверив, что никакой жгут не нужен, а затем просто ушла. Такая вот нынче медицина. Кажется, Никифорову это не понравилось так же сильно, как и мне. Он ещё долго возмущался такой несерьёзности по отношению к столь важной профессии, а успокоился, когда сам лично остановил кровь, тщательно обработав рану. Мне нравилось его внимание и поддержка. Жаль, это скоро закончится. — Юри, мне нужно оставить тебя на какое-то время, — немного помявшись, Виктор протянул руку ко мне, убрав с глаз мешающие пряди чёлки. — Нужно продлить номер в отеле, пока мои вещи не вышвырнули на улицу. Если тебе что-то… — Возвращайся скорей, прошу, — перебиваю его, схватив за руку, останавливая. — Обещай, что не бросишь. — Конечно. Улыбается. Так искренне, что хочется закричать от счастья, словно девочка-подросток после первого поцелуя. Но зачем я всё время его останавливаю, если уже сам решил положить всему конец? Зачем давать себе ложные надежды? Пока буду жить у Минако, точно скучать не придётся. Она всегда поддерживала меня, даже когда я почти сдавался. Даже родная мама не знает обо мне так много. Наблюдаю за тем, как Виктор направляется в сторону двери, но делает это очень медленно, как будто ждёт, что его позовут. Однако я молчу, терпеливо дожидаюсь, пока он выйдёт в коридор. А потом утыкаюсь лицом в подушку, позволяя себе выпустить накопившиеся эмоции. Есть ли у меня будущее? Какое оно? Тёмное, наполненное грустью, мучениями, слезами? Или же ясное? Что с моими ногами? Как это лечится? Плевать, если больше не удастся выйти на лёд — мне будет достаточно просто вновь научиться ходить. Так хотелось в полной мере раскрыться перед Виктором, показать, на что действительно способен, только вот получилось совсем не так: он увидел мои слабости, слёзы, разглядел все страхи, тревоги. Какого же теперь его мнение на мой счёт? Люди сами себе устраивают проблемы — никто не заставляет их выбирать скучные профессии, жениться не на тех людях или покупать неудобную одежду. Никто меня не просил заниматься фигурным катанием, и уж тем более колесить по всему миру следом за Никифоровым, надеясь завоевать его внимание. Как оказалось, для этого вовсе не нужно было притворяться другим человеком — достаточно просто подойти, заговорить, пригласить куда-нибудь. Когда-то пару лет назад мне несколько ночей снился сон, где Виктор отвергает моё признание, а затем смеётся, глядя в лицо. Наверное, именно тогда я для себя решил, что завоюю его без каких-либо признаний. Отчасти это получилось. Сейчас он со мной, большую часть времени проводит в больнице, хотя мог давно вернуться домой, где его ждут. Причины мне не известны, но наверняка у такого занятого человека они есть. Даже не надеюсь, что ради меня живая легенда фигурного катания завяжет со спортом, да и я никогда ему не прощу такую выходку. На самом деле, люди — очень хрупкие создания. Нам так легко навредить, легко сломать, словно тоненькую веточку прекрасной сакуры. Дверь в палату открывается, а затем входит Виктор. Стараюсь как можно скорей вытереть с лица слёзы, чтобы очередной раз не показывать свои слабости. — Юри, тебя выписывают, — он смотрит не на меня, а куда-то в сторону, словно перед ним переодевающаяся барышня. — Минако ждёт тебя на улице, она уже купила билеты в Японию. Завтра встретишься с родными, они очень переживают. Молча перевожу взгляд на дисплей телефона, на котором отображается множество пропущенных, и в основном все от мамы. Мне бы так хотелось вернуться к ней с медалью, и не важно, какого она цвета. Чтобы она улыбнулась, а затем могла хвастаться посетителям горячих источников. Но это невозможно. Не могу вернуться. Не сейчас. Может, через пару месяцев, когда мы оба до конца осознаем всю ситуацию. Тогда будет куда проще решить, что делать дальше. Не хочу быть ей обузой. Никому не хочу. — Нет, только не домой, — немного отодвигаюсь к стене, когда Никифоров завозит в палату инвалидное кресло. — Мне нельзя туда возвращаться. Ловлю удивлённый взгляд, однако ничего не говорю, разглядывая кресло. Теперь мне можно будет передвигаться только с его помощью, да? Ещё вчера я подавал большие надежды в спорте, а уже сегодня окажусь на этом драндулете на колёсах. — Что с тобой такое? — тихо говорит Виктор, присаживаясь на край кровати. — Расскажи мне. Может вместе придумаем, как быть. Решив, что такой шанс нельзя упускать, прижимаюсь к его груди, чувствуя сильные руки на своих плечах. Жар его тела просто невозможно не почувствовать. Он слишком горячий для простого человека, или мне так кажется от всех пережитых эмоций. Это не важно. Главное — он рядом со мной, шепчет слова утешения, старается сделать, как лучше. — У моих родителей слишком много хлопот, они не должны бросать всё, чтобы заботиться обо мне, — не знаю, чего пытаюсь этим добиться; может, Виктор захочет поехать со мной из жалости? — Я и так уже создал им слишком много проблем. Не прощу себе, если семейный бизнес встанет, ведь тогда у нас не будет денег, а на лекарства придётся много потратить. Про меня твердят по всем каналам, так что уже вся Япония знает о случившемся. Мама звонит каждый день, но я не беру трубку, чтобы не слышать, как она плачет. Не смогу это вынести… Стоило договорить, как в палату зашла Минако, явно недовольная тем, что мы слишком долго собираемся. Она ворчала что-то про то, что такими темпами можем опоздать на самолёт, что уже пора прощаться, ехать в аэропорт. Только мне впервые в жизни было невыносимо её слушать. Было так приятно наслаждаться теми секундами, которые мы проводили с Виктором вдвоём, а сейчас вся идиллия была разрушена. Странно, но внутри появилось непонятное чувство, похожее на злость, обиду. Сам себя не понимаю. Кажется, сам недавно всё решил, а теперь иду наперекор всему, чтобы продолжать слушать голос Никифорова, видеть его лицо. Теперь буду восхищаться им в сто раз больше, чем раньше. Он показал мне, какой на самом деле. — Юри, ты когда-нибудь был в России? — от этого вопроса по телу пробежали мурашки, но нашёл в себе силы отрицательно покачать головой. — Если хочешь, можешь поехать со мной. Я совсем не против. Познакомлю вас с Маккачином, он тебя полюбит. Кажется, сердце пропустило удар. Оно так сильно бьётся, прям как в тот раз, когда впервые увидел Виктора на соревнованиях. Он стоял всего в нескольких метрах, но мне так и не хватило смелости подойти, заговорить с ним. Кто знает, может наше общение могло начаться уже тогда, не будь я таким трусом. Судьба дала мне второй шанс, чтобы исправить прошлые ошибки, начать новую жизнь с чистого листа. Так всегда в жизни: мы стараемся, строим планы, готовимся к одному, а судьба преподносит нам совсем другое, чего никак не ожидаешь получить. Что это? Какая-то игра? Или, может, глупое испытание, через которое нужно пройти, чтобы стать счастливым? Не просто же так всё случилось именно в августе. Возможно, через год я вновь вернусь на то самое место, чтобы с улыбкой вспомнить всё случившееся. Может, Виктор будет стоять сзади, обнимая меня за бёдра, а я ему скажу, что этот август был лучшим в моей жизни, потому что он подарил мне его, подарил счастье.