АРТОН

Арсений путешествует в одиночестве уже несколько лет, может, гораздо больше, чем он сам думает. Не помнит уже. Он никогда не задерживается в городах, сёлах на «подольше», уходит на следующий же день с рассветом, когда стража только сменилась и сама сонно протирает глаза. С его уходом, как правило, у хозяина таверны пропадает пару десятков золотых монет, иногда – ценные вещи. Не настолько, чтобы за них хорошо платили в Гильдии Воров – он к ней уже и не имеет никакого отношения, – но настолько, чтобы Арсения можно было возненавидеть.

Да, он ворует. Ворует часто, но что было не менее важно для него самого, было своеобразным оправданием – делает это лишь тогда, когда карманы пусты совсем.
Не зря же он воспитывался в Рифтене с четырнадцати лет. За то время он порядком успел надоесть страже, по началу ловившей его на каждом мелком преступлении: незначительные кражи у посетителей местной таверны – правда, что им сделается из-за одной "потерянной" золотой монеты? – иногда драки и порча чужого имущества. Потом аресты сошли на нет, когда он узнал про городские катакомбы и познакомился с поймавшим его, пацана ещё совсем, за руку мужчиной, оказавшимся лидером Гильдии Воров.

Как сейчас он помнит: тогда гильдия переживала не лучшие свои времена, многие ушли и денег оставалось всё меньше.

Тогда он решил, что это его шанс.

Тогда он начинает воровать меньше, но осторожнее. Крупнее. Каждую лишнюю монету принося в гильдию. Наверное, именно за ловкие руки его и взяли.

Он чувствовал себя обязанным им: они приютили его, дали какую-никакую, но крышу над головой, взамен, наверное, из благодарности делясь с ним знаниями: как пользоваться отмычками, как взломать замок в доме ярла, как стрелять из лука, как бесшумно передвигаться.

Ему не то чтобы нравилась его жизнь. То, чем он занимается. Он просто не умел ничего другого.

Он Рифтен и не планировал покидать: да, он был на особом счету у стражи, денег часто не хватало и на себя – сам город богатством похвастаться не мог тоже. Но нет. Уходить он не хотел. Ему было страшно.

Он не мечтал по ночам о том, как отправится в Винтерхолд, выучится магии, станет нужным. Полезным хотя бы из-за неё.

Ладно. Возможно, мечтал. Совсем немного.

Лёжа на кровати – своей собственной, представляете? – в катакомбах под городом он совсем немного мечтал.

Но начинался новый день, и он снова должен был прожить его, чтобы помочь гильдии и немного – себе.

Он воровал, он не веровал в Талоса, его до зубного скрежета ненавидела городская стража. Но тюрьма ему тогда грозила совсем из-за другого.

Когда совсем стало туго, воровать пришлось ещё и продукты. Не то чтобы много. Но голод был сильнее чувства стыда.

Знал, что это плохо. Во всяком случае, не лучше чем всё то, чем он всю жизнь занимался.

Знал, что убийство куриц – чуть ли не смертный грех. Глупо до абсурда, но так.

Просто так вышло, что в тот раз он был не слишком осторожен.
Просто так вышло, что рядом была стража.

У него не было с собой монет, чтобы заплатить, да и стража, думает он, кинула бы его в тюрьму даже если бы он отдал все свои сбережения.

Глупый, абсолютно тупой закон, думал он, пока его уводили с площади. Гильдия Воров не стала бы рисковать последним ради него, он понимал это ясно. И совсем не винил их. Ни тогда, ни сейчас. Времена такие – каждый сам за себя. Все его последние деньги остались в Буйной Фляге, Цистерне. Их найдут быстро. Нет смысла. Но он расстраивался не сильно.

Пытался.

«Хотел же мир увидеть когда-то», – думает Арсений, сидя за решеткой. Холодно.

«Пойду в Винтерхолд. Коллегия магов не станет ворошить моё прошлое, да?», – думает Арсений, в темноте ощупывая сырую стену. Ну же. Ему рассказывали. Он помнит. Отсюда можно сбежать.

«Может, наконец смогу изменить свою жизнь», – думает Арсений, выжимая насквозь промокшую и провонявшую канализационной водой одежду.

Жалеет лишь об одном: курицу он так и не съел.

***

Он не пошёл учиться в коллегию магов, и жизнь свою не шибко изменить смог тоже.

Сейчас он находится в Данстаре, слишком уж схожем жителями с Рифтеном – он с теплотой вспоминает о нём до сих пор – городе. С кем ни заговори – наткнешься на ярых сторонников Братьев Бури. Город целиком и полностью находится под их контролем и жаловаться было глупо – знал, куда шёл.

Арсений и сам не слишком любит империю – его чуть не казнили однажды. После этого он и сбежал в Рифтен, набрёл нечаянно как-то, так и оставшись там из страха.
Сейчас все равно. Отболело, наверное. Каждый день он оказывается на грани жизни и смерти: дикие животные, великаны, ненавидящие его коты-переростки и ящеры, и самое банальное – голод.

Но сейчас он находится в Данстаре, маленьком, пожалуй, одном из самых крошечных, что Арсений видел за свою жизнь, но до жути уютном городе – этого у него было не отнять.

В таверне мало гостей. Разве что за соседним столиком сидит, кажется, моряк, рассказывающий в пустоту истории о море.
Арсений бы и проникся ими – с какой щемящей тоской он рассказывает, – если бы не кружек пять пустых, стоящих перед ним.

В углу тихо напевает бард, что-то про рыжего пьяницу, может быть. Арсений не вникает совсем. Перед ним стоит кружка эля, почти полная, и Арсения почти жалеет потраченных на неё денег, если бы не успокаивающее тепло, разливающееся внутри.

Он смотрит на других и думает о себе.

Он не любит империю. Политику, взгляды, людей. Но сейчас он как никогда близок к крупнейшему городу, где для него, быть может, найдется работа.
Не пора ли отпустить прошлое, думает он.
Как выразился бы его отец – давным-давно не видел его уже, – руки у него по локоть в грязи, карманы полны чужих денег.

И пусть в кармане у него оставались последние монеты – на ночлег и еду, руки он марать не брезговал никогда до этого.

Но может хватит?

Или не наигрался ещё?

Заткнись. Заткнись, заткнись, заткнись.

Как же Арсения бесит. Как же Арсения раздражает вечное чувство вины за его прошлое, за то, чем он сейчас вынужден заниматься. Потому что ничего другого не умеет.

Арсений не умеет петь, Арсений не знает легенд Скайрима, Арсений почти не умеет сражаться. Арсений умеет только воровать.

Не только, думает он, я умею не только воровать.

Он обещает себе подумать, решиться и покончить с этим раз и навсегда – перед ним столько возможностей сейчас, господи. Не ломай. Не доламывай свою жизнь собственными руками, молит что-то внутри него.

Арсений резко встает, ему хочется зажать уши руками, чтобы не слышать собственного внутреннего голоса, но он лишь кидает на деревянный стол пару монет и сворачивает карту. Пора спать. Ему правда нужен отдых.

Но дверь в таверну резко – сильнее, громче, чем нужно – открывается.

Бард замолкает.

Арсений видит на пороге парня. И пусть город находится на севере, плащ на нём лёгкий. Нарушает тишину только моряк, но и он съёживается как-то весь.

Его здесь знают. Вне сомнений.

Даром что сам Арсений понятия не имеет, кто это.

Объективно парень был красив: растрёпанные сильным ветром светлые волосы, худое, скорее даже изнеможённое лицо, что поражает Арсения больше всего – почти что светящиеся зелёные-зелёные глаза.

Ему кажется, – он уверен – что парень маг.

Ему кажется, – он уверен – что только что обрёл новую веру.

Парень сам подходит к нему. Неожиданно. Резкими размашистыми шагами. Садится за стол, с неприличным – слишком, слишком, слишком – стоном вытягивая длинные ноги, заметно расслабляясь в тепле.

Двигает кружку Арсения ближе к себе.

– Допивать ты не собираешься, да?

– Голодаешь? – хмыкает Арсений, убирая карту в сумку, но опускаясь на стул назад. Вечер обещает быть интересным. Впервые за столько времени.

– Жить без выпивки не могу, – согласно кивает. То ли честно признается, то ли наглый просто слишком. Он половину осушает одним глотком, смотря теперь прямо в глаза Арсению. Заинтересованно так. – Ты не очень-то похож на местного. Куда путь держишь? Или, наоборот, откуда?

– Не знаю, - Арсений жмёт плечами, не уточняя. – Не знаю. Куда-нибудь. Может, заработаю денег, наведаюсь в Винтерхолд. В коллегию магов. Магия это... интересно, должно быть.

– По мне такой вывод сделал?

– Что?

– Что? – невозмутимо передразнивает его парень. – Но ты прав. Магия это интересно.

Покажи мне.

Он щёлкает пальцами и браслеты на его руках, ранее незамеченные, звенят тихонько. В полуночном мраке таверны этот звук кажется немного волшебным.

– Например, я могу так.

Арсений ничего не замечает. Совершенно ничего, пока пьяный моряк не спрыгивает на пол, испуганно озираясь по сторонам.

– Что с ним?

– Он думает, что стал кроликом, – равнодушно пожимает он плечами, без особого интереса наблюдая за представлением, которое устроил. Зато с особым наблюдая краем глаза за самим Арсением.

Выпендриваешься, да?

Арсений не понимает, что испытывает: жалость или восхищение.

Бард играть так и не продолжает.

Парень следит за Арсением. Смотрит на него, разглядывает. И Арсений возвращает его взгляд, завороженно наблюдая, как маленькие морщинки вокруг глаз разбегаются, когда он улыбается.

Он протягивает Арсению свою широкую ладонь, перегибаясь через стол:

– Антон.

– Над именем родители особо голову не ломали, да? – но руку пожимает.

– Арсений.

Ладонь у него теплая.

– Расскажешь мне о себе, Арсений?

Кивок.

***

Антон смеётся, чисто и искренне так, когда Арсения упоминает курицу.

Говорит, что и с ним такое случалось.

Говорит, что Арсений безумно красивый сейчас.

Говорит, чтобы он перестал ржать, иначе он за себя не отвечает. Арсений смеётся ещё сильнее.

Он льнёт к Антону, к каждому прикосновению. Маг кажется загадочным и до жути простым одновременно. Он притягивает к себе. И Арсений ему позволяет. Скорее, позволяет себе впервые за столько лет кому-то стать центром его маленького мирка, пускай и на одну ночь. Хотя бы одну ночь он хочет думать о безумно красивом Антоне, а не о том, как жить ему следующий день.

Они знакомы несколько часов, остаток вечера и половину ночи, они почти не разговаривают – из комнаты слышны только стоны, но Арсению кажется, что так и должно быть. Арсению кажется, что этот гребаный Антон – десятое божество, и, о Талос, ему хочется заставить всех уверовать тоже.
За небольшим решетчатым окном почти что светло – скоро рассвет, и ему нужно будет уходить.
По ночам на севере холодно. Они оба не спят. Жмутся к друг другу ближе, пытаясь согреть – одеяло из шерсти, но такое тонкое, что практичнее было бы укрыться его плащом. Они оба не спят, но не говорят. Почему-то он знает, что это разовая акция. Что, быть может, они никогда не встретятся больше.

Антон смотрит в окно.

– Пять утра, – задумчиво изрекает. – Тебе никогда не хотелось романтики? Рассвет встретить, например?

– Ты издеваешься?

– Ничуть, - мотает головой. – Давай же, вставай. Пошли, – Антон откидывает одеяло, вставая со скрипучей постели. Кидает в Арсения его штаны, одеваясь сам. Это так абсурдно, что не верится.

Это так абсурдно, что хочется ещё и ещё.

– Знаешь, не уверен, что у тебя с головой всё в порядке после всей этой магии. Точно ничего не повредил себе? – заботливо тянет Арсений, перекидывая потрёпанную сумку через плечо. Не замёрзнуть бы.

– Знаешь, сам уже не уверен, – он тихо приоткрывает дверь. В таверне тишина полная стоит, и они на цыпочках крадутся к выходу.

В лицо ударяет свежий морозный ветер. Небо серое скорее, и из-за туч еле пробивается восходящее солнце.
Они стоят на крыльце таверны, и если бы не козырёк, их бы давно засыпало хлопьями снега. Север. И сказать больше нечего.

Антон резко заговаривает:

– Не хотел бы пойти со мной, Арсений?

– Куда?

– Плевать. Хоть в Винтерхолд мёрзнуть до смерти. Плевать, честно. Будем воровать куриц и готовить из них суп, – Антон тихо смеётся, застёгивая плащ. – Да ладно тебе, не обижайся. У меня есть одно дело в Виндхельме, но.. потом я свободен. Серьезно, что думаешь?

– Может быть, – он отвечает неопределённо, но каждый знает, что это «нет», что это «я не разобрался в себе».

Антон кивает. Притягивает его к себе за лямку сумки и целует в холодные губы на прощание. «Удачи». Может быть, «всё будет хорошо, я обещаю».
Может быть, «ещё как-нибудь убьём курицу вместе». Арсений не может выбрать, вцепляясь пальцами в меховой воротник его плаща, отвечая куда рьянее, чем даже ночью. Ещё пара секунд.

– Ты классно трахаешься, просто с этим живи, – вместо «прощай».

– Ты классно целуешься, – вместо «я, кажется, буду скучать».

Арсений не верует в Талоса, но его личное божество улыбается, глядя на него с высоты семи сантиметров.

А ваши боги улыбаются вам?