Наконец тишина.
Разбудил я её рано. Хотя… честно сказать, выглядела так, будто глаз и не сомкнула. Под глазами тёмные круги, ресницы слиплись от слёз, волосы растрёпаны. Сидела на кровати уже в одежде, как будто ждала, что сейчас войду и потащу.
— Вставай, — бросил я, хотя вставать ей было и некуда.
Она только кивнула, медленно, будто деревянная кукла. Ноги дрожали, руки прижала к животу. Но поднялась, пошла за мной — молча.
В прихожей я натянул куртку, сунул в карман перчатки. Достал вторую пару, кинул ей.
— Надень.
Она сжала их, будто не понимая, зачем. Я рывком натянул перчатку ей на руку. Пальцы у неё ледяные, тонкие, хрупкие — но выбора у неё всё равно не было.
Мы вышли к машине. Холод утренний пробирал до костей, туман висел над дорогой. Я щёлкнул ключом, открыл багажник. Тяжёлая крышка поднялась, и оттуда дохнуло металлом, кровью, чем-то липким, мерзким.
Анита зажалась, шагнула назад, ладони закрыли рот. Но крикнуть не успела — я схватил её за локоть.
— Смотри, — процедил я, наклоняя её ближе. — Видишь? Это всё реально. Не кино. Не сон.
Она затрясла головой, всхлипывая, как ребёнок, но я не отпустил.
— Запомни это. Мы теперь оба в одной лодке. Если я пойду ко дну, ты утонешь рядом.
Она судорожно втянула воздух, едва держась на ногах.
Я хлопнул багажником и обошёл машину. Сердце стучало глухо, злое, как молот. Садясь за руль, поймал себя на мысли — батя бы сейчас ржал. Сказал бы, что сын, наконец, понял жизнь.
Сжал руль так, что костяшки побелели.
— Садись, — бросил я.
Она подчинилась. Машина тронулась. Впереди был длинный день.
Ехали мы молча. Дорога пустая, туман стелился по обочинам, фары резали серую кисель. Дворники скребли по стеклу, раздражающе. Я смотрел вперёд, руки на руле, но боковым зрением всё время цеплял её. Она сидела вжата в сиденье, будто боялась дотронуться хоть до воздуха рядом со мной. Плечи подняты, пальцы сжаты в кулаки. Дышала рвано, тихо, почти неслышно. Как мышь в норе.
Я специально ничего не говорил. Пусть сидит, думает. Чем дольше молчит — тем крепче в голове засядет, что выхода у неё нет.
Лес начался резко, чёрной стеной. Я свернул на просёлок, колёса захрустели по гравию, дальше — грязь, корни. Машину тряхало, багажник стонал тяжёлым грузом.
— Пришли, — сказал я, глуша мотор.
Она даже не шевельнулась. Пришлось хлопнуть дверью — дёрнулась, как от выстрела.
Я обошёл, открыл багажник. Запах ударил сразу: кислый, железный, липкий. Сеня лежал скрючившись, как выброшенный мешок с мясом.
— Давай, — сказал я.
Она замотала головой. Зубы застучали. Я шагнул ближе, схватил её за руку, потащил.
— Помогай. Быстро.
Она захныкала, но я толкнул её почти лицом к багажнику. Вынул из машины огромный чёрный мешок, развернул.
Труп с глухим шлепком упал в мешок. Я пригнул Аниту, она всхлипнула, но подхватила край. Волоком поволокли. Земля сырая, корни цепляют, ткань мешка рвётся о ветки. Дышать тяжело, спина ломится. Сеня был жирный, мёртвый вес тянул вниз, будто сам ад держал его за ноги.
— Тяни, блядь! — рявкнул я, когда она замешкалась.
Она вскинулась, глаза полные слёз, но подхватила сильнее. Хрупкое тело напряглось, и всё же помогла протащить ещё метр, два. Лес сгущался, ветки хлестали по лицу, пахло мокрой хвоей и прелью.
Наконец остановился. В стороне от тропы, низина, где сыро и никого не бывает. Лучшего места не найти.
— Здесь, — выдохнул я, скидывая мешок на землю.
Она упала рядом на колени, руки дрожали. Я бросил ей лопату, вторую взял сам.
— Копай.
Стук металла о землю гулко разнёсся в тишине леса. Земля тяжёлая, мокрая, но я копал яростно, глубоко. Грудь горела, мышцы ломило. Анита всхлипывала, но ковыряла землю маленькими рывками.
Я глянул на неё — волосы прилипли к щекам, губы дрожат, глаза блестят от слёз. И тут в голове вспыхнуло: мамкины глаза. Та же зелень, тот же взгляд. Как будто сам чёрт подослал её сюда.
Я резко ударил лопатой, земля брызнула в стороны. Сердце колотилось. Нет, не зря. Не случайно. Всё так и должно быть.
Могила росла. Скоро в ней можно было скрыть хоть целый дом.
Я бросил лопату, тяжело дыша. Подошёл к мешку.
— Держи.
Она зажалась, но послушно взялась за край. Вместе мы спихнули Сеню вниз. Тело глухо бухнулось, мешок разошёлся, изнутри показалось бледное мясо. Анита зажмурилась, отвернулась.
Я глядел вниз. Внутри всё горело — злость, облегчение, что его больше нет.
— Закапывай, — сказал я. — Живо.
Лопаты снова вонзились в землю. Глухие удары, запах мокрой глины. Каждый новый пласт земли закрывал Сене лицо, тушу, прошлое.
Скоро там, внизу, уже не видно было ничего. Только холм.
Я выпрямился, вытер пот со лба. Анита рухнула рядом, руки в грязи, волосы прилипли к лицу. Дышала, как загнанная лошадь.
Я посмотрел на неё.
— Запомни, где он лежит. Теперь это и твоя могила, если рот откроешь.
Она задрожала сильнее, спрятала лицо в ладонях.
Я отошёл к машине. впервые слишу тишину природы.