Сбежать не получиться.
Я усадил её в угол, прямо между косяком и шкафом. Спина к стене, ноги поджаты, руки вдоль — сидеть, пока не скажу. Слово за слово — встанешь, и будет хуже. Она сразу поняла. Не рыпнулась. Голову опустила, как щенок. Не слабо. Просто — сломано что-то внутри, временно. И я это вижу.
Я прислонился к раковине, облокотился на край. Кухня воняет сыростью, старым газом и страхом. Всё вместе. Время около девяти. За окном проезжают машины, где-то лает пёс. Жизнь идёт. А здесь — будто комната вне времени.
И она — часть этого кадра. Сидит в чужой рубашке, чуть длинной до бедра. Ни капронов, ни юбки уже нет. Локти — синие, подбородок дрожит. Но молчит. Не из гордости — из холода.
А теперь слушай.
Да, ты тоже — ты, кто читаешь. Думал, будет просто игра в кошки-мышки? Что это фанфик с доминирующим придурком, который якобы страдает внутри?
Хуй там.
Ты думаешь, я псих? Изверг? Ломаю её ради кайфа?
Серьёзно?
Тогда слушай до конца.
Вон она.
Маленькая, худая. Волосы грязные, путаются на затылке, ногти обломаны. Эта рубашка на ней — с чужого плеча. С моего.
Но разве в этом дело?
Она дрожит, но сидит. Не кричит. Не просит.
На меня не смотрит — и правильно делает. Её взгляд в пол — единственное, что сейчас может быть спасением.
А я стою и думаю — не я ли заслужил это молчание?
Может, всё это — не её наказание, а моё?
Может, я просто — вытравляю из неё всё то, что вытравили когда-то из меня?
Когда ты растёшь в доме, где каждый вечер — как минное поле, ты не учишься любви. Ты учишься тишине.
Молчи, иначе будет хуже. Не плачь, не дергайся. Не смотри. Не дыши громко.
Тогда есть шанс выжить.
Я жил так. Годы. Я был тем, кто молчит. Кто сжимается в углу.
Теперь — она.
Я не хочу её. Не хочу её губ, тела, ни черта.
Я хочу тишины. И я добьюсь её.
Хоть из крика. Хоть из слёз.
Потому что по-другому — не получается.
Ты спрашиваешь — зачем?
Да потому что так мир честен.
Здесь нет театра.
Нет «всё наладится».
Нет «он хороший внутри».
Есть я. Есть она.
И есть каждый, кто читает это и думает: я бы так не поступил.
Ты уверен?
Вот так — поставь перед собой ту, что дрожит. Что орёт, врёт, плачет, борется, потом отпускает, потом опять…
Сколько бы ты выдержал? Десять минут? Полчаса?
А я — выстраиваю из неё порядок.
Она сама не знает, но ей это надо. Она привыкнет.
Это не про любовь. Это — про контроль.
Про то, что, наконец, не я боюсь.
Она — боится.
И именно в этом — вся суть.
…Я не боюсь.
Я — здесь. И она — здесь.
Я наливаю себе чай. Простой. Без сахара. Без вкуса. Как день за этим окном. Вода закипает медленно — как всё в этой квартире.
Кухня скрипит, как будто тоже устала. Обои пожелтели. Воздух стоит, будто боится пошевелиться.
Заварка — тёмная, плотная. Я бросаю пакетик в кружку.
Прохожу мимо неё.
Она не двигается. Верно. Учится.
Но взгляд — чувствую. Он липнет к спине. Осторожный. Виноватый. Слишком живой.
Я останавливаюсь.
Медленно поворачиваю голову.
Она медленно поднимает глаза.
Как будто знает, что лучше бы не смотреть — но всё равно смотрит.
Я смотрю на неё сверху вниз. Молча.
Вынимаю чайный пакетик из кружки.
Сжимаю его в кулаке.
Горячая жидкость — обжигающей струёй вниз, на пол. Мимо её ног.
Она дёрнулась. Поджалась. Резко. Взгляд быстрый вниз, потом на меня, и снова вниз.
Я даже не шевельнулся.
Чай обжёг мне ладонь — но я не почувствовал.
Может, кожа грубее. Может, я просто не замечаю, когда боль касается меня. Только когда касается других.
Я стою. Смотрю. Тихо.
Она съёжилась, глаза опустила.
Верно.
Иду дальше. Не оборачиваясь.
Как будто ничего не было.
Мне не нужно говорить. Мне не нужно поднимать руку. Я уже поселился у неё под кожей. Там, где тревога бьётся, как живая.