Глава 1. Этап фиксации.
Семь утра.
В доме — тишина. Радио я выключил ещё час назад: скрип, хрип, эти фальшивые струны начали действовать мне на нервы. Даже мне.
Я стоял у дверного проёма. Не заходя. Просто смотрел.
Она не заметила. Сидела так же, как и оставил — спиной к ванне. Мокрая. Сжавшись в себе.
Колени прижаты к груди, руки обвивают плечи.
Как будто пыталась стать маленькой. Как будто так было теплее.
Не было.
Рубашка высохла пятнами, на груди всё ещё влажная — липла к телу, как вторая кожа. Капли с волос уже не текли, но они всё ещё тянулись по щекам, как следы чего-то мерзкого.
Кожа на руках побледнела. Слегка посинели пальцы.
На ногах — ничего. Кеды лежали в стороне. Ступни поджаты, босые, как у щенка, выброшенного под дождь.
Она дрожала.
Не из страха. Уже — из холода.
И всё равно — молчала.
Я за это её и не тронул.
Потому что тишина — правильная.
Громкие умирают первыми.
А вот те, кто уже ушёл внутрь себя… те — дольше гниют.
Иногда я открывал дверь. Просто — проверить. Смотрел. Молчал. Закрывал.
Каждый раз — она вздрагивала. Каждый.
И это было как щёлкнуть пальцами по нерву.
Я ничего не делал. Даже не приближался. А она сжималась.
От этого… спокойно.
Порядок.
Контроль.
И что-то ещё. Что-то... скребущее. Противное.
Она не спрашивала.
Не молила.
Просто сидела.
Глазки в пол. Мутные. Как у рыбки в аквариуме, которую никто не кормит.
Губы чуть треснутые.
Щёки впалые.
Волосы высохли — но спутались. Ушли в стороны.
Словно всё в ней пыталось разъехаться, распасться, чтобы спрятаться от этого места.
И это — хорошо.
Пусть чувствует.
Что здесь нет тепла.
Нет заботы.
Нет пощады.
Что если будет плохо — будет хуже.
Что если уснёт — я приду.
Что если дёрнется — накажу.
И всё, что останется — плакать тихо, внутрь.
Как я когда-то.
Ты же не забыла?
Это не про тебя.
Это — про меня.
Я смотрел. Долго.
Потом тихо прикрыл дверь.
В этот раз — почти мягко. Почти… по-человечески.
И сразу же почувствовал — ненавижу себя за это.
Я зашёл в ванную около восьми. Свет уже пробивался через мутное окно — серый, плоский, без тепла. Комната всё ещё пахла сыростью и мокрой тканью. Она сидела там, где я её оставил — спиной к ванне, дрожащая. Рубашка высохла не до конца, но уже села на тело, будто вросла. Вся сжалась — руки вдоль, кулаки у бёдер. Глазами — в пол. Ни одного слова. Ни всхлипа. Только судорожное дыхание.
Я подошёл ближе. Молча. Пятки её ног были красными — босиком на холодном кафеле пару часов.
— Вставай.
Она не двинулась.
Я ударил ботинком по стене — глухо, коротко. Она дёрнулась, встала. Неуверенно, с треском суставов. Почти как автомат.
Но встала.
— Смотри. – Я кивнул вниз. Под себя.
Она опустила глаза. Осколки. Стекло.
— Видишь? Это всё ты и уберёшь. Пальцами — значит, пальцами. Тряпка в шкафчике, если до неё дойдёшь. Мне без разницы.
Она не ответила. Только кивнула. Почти незаметно.
— И не вздумай тупить. Я слышу каждую минуту, как ты дышишь. И если решишь, что тебе плохо — мне плевать.
Это здесь не важно.
Ты поняла? Не слышу.
— …да, — выдохнула. Больше воздуха, чем слова.
Я развернулся, уже почти ушёл. Потом замер на пороге. Повернулся на секунду.
— Запомни: ты здесь не для того чтобы жопу просиживать.
Дверь не захлопнул. Просто ушёл. Пускай собирает. Пускай дрожит.
Потом разберёмся, сколько в ней осталось. Или сколько я оставил.