Глава 1. Этап фиксации.
Она сидела в углу уже несколько часов. Солнце ушло, за окном растекалась тьма, как сажа — вязкая, неотмываемая. Комната остыла, стены будто сжались, вдавливая её в себя. Её тело подрагивало от холода и нервной дрожи. Обернулась в свое грёбанное пальто, как в последний слой между собой и этим местом. Пальцы цеплялись за подол, колени прижаты к груди, волосы сбились в тугой ком за шеей. Одна прядь прилипла к губе. Под глазами — багровые круги. Лицо белое, как гипс.
Я слышал её. Её дыхание. Всхлипы, редкие, еле слышные. Не визг — его больше не было. Просто остатки.
Идеальный момент.
Я открыл дверь. Тихо. Она дёрнулась. Глаза — в мою сторону. Красные, мутные. Как у кролика, загнанного в стену. Взгляд — умоляющий, истерично слабый.
Я ничего не сказал. Просто смотрел.
Она прошептала: — Пожалуйста... отпустите... — снова. достала.
Медленно повернулся. Вышел. Через минуту вернулся. В руках — пластиковая тарелка, одноразовая ложка. Внутри — холодная гречка, без соли, без масла, слипшаяся в комки. Сверху — кусок рыбной консервы. Вонючий, дешёвый, весь в липком соусе.
Я сел рядом. Поставил тарелку перед ней.
— Жри.
Она смотрела на еду, потом на меня. Молча. Тело чуть дрожало, как будто не знало, что делать — бежать или слушаться. Я не двигался. Просто смотрел. Пауза тянулась. Она потянулась к ложке.
Я заметил, как рука дрожит. Ложка ударилась о край — пластиковый звук хлестнул по воздуху. Она зачерпнула и поднесла ко рту. Пауза. Секунда. Потом — быстрый вдох, и она отдёрнула голову. Рвота не пошла, но всё лицо перекосилось — судорога. Плечи задрожали. Она прикрыла рот рукой. Глаза — в сторону. Слёзы снова появились.
Я молча взял ложку из её рук. — Ты не поняла. — Проговорил тихо, но с холодом.
Схватил за подбородок, развернул лицо к себе. Она не сопротивлялась — уже не могла. Глаза дрожали, дыхание сбивалось, как у сломанного механизма.
Я черпнул ложку каши и поднёс к её губам. — Открой рот. — коротко.
Она качнула головой, почти неосознанно, как будто пыталась исчезнуть. Я сжал челюсть, просунул палец между её губ, надавливая на зубы. — Открывай, блядь.
Она подчинилась. Медленно. Не из страха — из истощения.
Я впихнул ложку. Не грубо, но быстро. Она закашлялась, но проглотила. Ещё ложка. Ещё. Я кормил её, как ребёнка, но не с заботой — с расчётом. Она ела — потому что выбора не было. Потому что это был приказ. Потому что моё молчание было громче любого крика.
Каждый глоток сопровождался рвотным позывом, слезами, всхлипами. Но она глотала.
Когда тарелка опустела, я встал. Поставил пустую тарелку у стены.
Она сидела, опустив голову. Вся в слезах, с кашей на губах. Руки — на коленях. Молча.
Смотрел не долго. Пнул пластиковую тарелку, она вздрогнула.
Затем я вышел.
В коридоре было темно. Но я чувствовал: в той комнате сейчас не просто человек. Там уже тень того, кого я начал строить. И этот процесс — сладкий, как первый шрам на чужом теле. Холодный. Необратимый.