контракт на вечность

Утро отказалось тягучим и серым. Эмма проснулась рано, она не любила вставать рано, но беспокойство не давало уснуть. Каждые пару часов она вставала проверить Дженну — не поднялась ли температура, не открылась ли кроветворение в ноге.

Эмма пошла в комнату Дженны, в комнате стоял запах сырости и йода, а тишина казалось слишком плотной, будто ее можно было потрогать. Убедившись что брюнетка все ещё спит, шатенка поплелась в сторону кухни, и вот, через несколько минут она уже ставила чайник и доставала чайный пакетик.

Ещё через несколько минут, на кухне тихо зашипел чайник. Эмма заверила чай и вернулась к Дженне.

Ортега лежала на кровати, повернувшись к ней лицом. Глаза были открыты, но взгляд оставался отрешённым, будто она все ещё где-то там – в той ночи, где все началось.

–Они были здесь —Прошептала она. –Я их видела, Эмма.

Майерс нахмурилась, опустив кружку на тумбочку.

–Кого?

– Их, — повторила Дженна, с трудом приподнявшись на локтях. – Они были рядом смотрели.

Эмма подошла ближе, помогла ей снова лечь. Её движения были уверенными и бережными, как у человека, который пытается держать себя в руках, хотя внутри все дрожит и вот вот, может сломаться.

–Дженна.. ты перенесла травму Тебе показалось. У тебя стресс, тебе нужно отдыхать, а не накручивать себя. — спокойно сказала она, проверяя повязку. –Это нормально – видеть то, чего нет.

–Я не накручиваю! —резко оборвала Ортега, приподнимаясь на подушках. В голосе звучала отчаянная уверенность. –Я знаю, что видела! Они здесь, Эмма. Здесь что то не так. Я не брежу правда.

Эмма задержала дыхание. Её глаза встретились с глазами брюнетки, и на мгновение ей стало не по себе. Взгляд подруги был слишком ясным, и слишком трезвым, чтобы это было просто бредом. Но логика упрямо тянула ее назад – к простым объяснениям, к привычному.

–Ты просто напугана, –мягко сказала шатенка, аккуратно высвобождая руку. –Дай себе время. Все пройдёт.

–Ты не веришь мне, да?

Эмма на секунду замялась, поправляя одеяло на её плечах.

– Я верю, что ты устала. — Она старалась звучать уверенно. –А остальное... просто последствия.

Эмма чуть наклонилась ближе, поправляя одеяло так, чтобы оно полностью укрыло Дженну, и слишком поздно заметила, как их лица оказались на опасном близком расстоянии. На мгновение дыхание шатенки сбилось, и она поспешно отстранилась, будто коснувшись огня.

Неловкость повисла между ними, Густав, почти осязаемая.

–Тебе нужно отдыхать, — пробормотала она, делая вид, что занята заботами, хотя сама чувствовала, как щеки предательски вспыхнули.

Дженна прищурилась, уловив её смущение.
–Ты краснеешь, — тихо сказала она, слабо, но с какой-то детской насмешкой.

Шатенка закусила губу. Она ненавидела когда ее легко читали, а Дженна умела это делать слишком хорошо. И всё же она не нашла в себе сил возразить.

Что бы отвлечься, Эмма подняла пустую кружку и пошла к двери.
–Я сделаю тебе ещё чаю.

–Останься, —вдруг сказала Дженна.

Эмма остановилась. Слово прозвучало слишком искренне, слишком тихо, и от этого сильнее задело.

–Тебе и так тяжело, —продолжила Дженна, стараясь не смотреть ей прямо в глаза. – Но рядом с тобой я... спокойнее.

Эмма вернулась и села на край кровати. Её пальцы нервно теребили край одеяла. Она не знала, что ответить. Каждое слово, которое приходило в голову, казалось неправильным. Слова застревали в горле и душили комком.

–Ты сама не понимаешь, что говоришь, — прошептала она, всё ещё стараясь спрятаться за спокойствием.

– А может, понимаю слишком хорошо, — Дженна чуть улыбнулась, и это была та улыбка, которую Эмма не могла выдержать.

–Спасибо, — тихо сказала Дженна, сделав глоток. – Ты заботишься обо мне, как будто...

Она осеклась, не договорив.
Эмма быстро перебила, не давая ей закончить мысль:
– Как будто я обязана?

– Нет, — Дженна покачала головой, в её глазах появилось что-то мягкое, непривычное. – Как будто... я для тебя что-то значу.

Эмма чуть не выронила кружку. Словно земля под ногами на миг пошатнулась.
– Ты говоришь глупости, — она попыталась улыбнуться, но голос предательски дрогнул. – Просто… я не могу оставить тебя одну в таком состоянии.

Дженна не стала спорить. Она лишь дольше, чем чем следовало бы, задержала взгляд на лице Эммы, будто пытаясь прочитать между ее словами то, чего та не решалась признать даже себе самой.

Они замолчали. Только тиканье часов и шорох дождя за окном напоминали, что мир все ещё существует. В этой тишине Эмма вдруг заметила, как сильно ей хочется остаться здесь – рядом, чувствовать дыхание Дженны, видеть, как та улыбается сквозь усталость и боль.

Когда Эмма убрала кружку и снова поправила подушки, Дженна, внезапно осмелев, дотронулась до её запястья.
–Ты ведь тоже чувствуешь, что все изменилось?

Эмма замерла сердце громко стучало в груди. Она осторожно поправила выбившуюся прядь с лица брюнетки, делая вид, что это всего лишь «забота», но так ли это было? А если любовь? Но пальцы задержалась дольше, чем нужно. Дженна поймала её взгляд, и от этого простого у обоих перехватило дыхание.

–Знаешь, —тихо сказала Дженна, –Ты слишком много делаешь для человека, которому ты будто бы не веришь —продолжила Ортега напоминая на то что та не верит.

Майерс замерла, не зная, как ответить.
–Я.. я не могу иначе.

–Почему?

Ответа не последовало. Шатенка отвернулась, будто рассматривала узоры на стене, но Дженна уже все поняла по ее молчанию.

Вместо слов Эмма осторожно подтянула одеяло выше, касаясь плеча Дженны. Их движения снова пересеклись: ладонь Дженны легла поверх её руки, и в этот раз никто не торопился отнимать её.

– Ты дрожишь, — заметила Дженна.

– Это от усталости, — поспешила соврать Эмма, хотя прекрасно знала, что дрожь вызвана вовсе не усталостью.

Их пальцы на секунду переплелись. Совсем ненадолго – но этого хватило, чтобы у обеих сердце забилось чаще.

– Эмма… — тихо начала Дженна, но так и не договорила. Слов не хватало

Тишина в комнате стала густой и тягучей, как мёд. Она впитала в себя прерванные слова, учащенное дыхание и красноречивый язык переплетенных пальцев. Эмма ощущала каждое биение своего сердца как отдельный удар – громкий, настырный, предательский. Оно стучало не в груди, а где-то в горле, мешая дышать и думать.

Она медленно, будто боялась спугнуть хрупкое равновесие мира, высвободила свою руку. Кожа на запястье, где секунду назад лежали пальцы Дженны, пылала, словно от прикосновения раскаленного металла.

— Тебе нужно пить, — голос ее прозвучал хрипло и неестественно громко в этой давящей тишине. —  Я… я принесу свежей воды.

На этот раз Дженна не просила ее остаться. Она лишь молча наблюдала, как Эмма, похожая на марионетку с оборванными нитями, неуклюже поднимается и движется к двери, стараясь не оборачиваться. Ее спина, прямая и напряженная, кричала о желании убежать, скрыться, спрятаться от этого немого вопроса, повисшего в воздухе.

На кухне Эмма прислонилась лбом к холодному стеклу окна. За ним медленно умирал дождь, и лес тонул в молочной пелене тумана. Он был безмолвен и пуст, как и ее собственная душа в эту минуту. Что это было? Почему каждый нерв в ее теле трепетал и пел, а разум упрямо твердил о болезни, стрессе, галлюцинациях? Она верила в логику, в очевидное, в то, что можно пощупать и объяснить. И призраки и этот… этот немой укор в глазах Дженны, который смотрел гораздо глубже, чем ей хотелось бы.

«—Она ранена. Она напугана. Она ищет опору, а я — единственный человек рядом. Это благодарность, потребность в защите, ничего более. Нельзя принимать это за нечто иное. Нельзя».

Этот внутренний монолог отдавался в ее голове металлическим эхом, слишком правильным, слишком заученным, чтобы быть правдой.

Она налила в стакан воды. Рука дрожала, и вода колыхалась, повторяя трепет ее пальцев.

Вернувшись в комнату, она застала Дженну бодрствующей. Та не спала, а смотрела в потолок, но взгляд ее был не отрешенным, а сосредоточенным, будто она рассматривала невидимые узоры бытия, скрытые от глаз обычных людей.

— Эмма, — произнесла она тихо, и ее голос, слабый, но четкий, разрезал тишину. — Ты когда-нибудь чувствовала, что мир… тоньше, чем кажется? Будто он лишь тонкая пленка на поверхности чего-то огромного и старого? И иногда эта пленка рвется.

Эмма поставила стакан на тумбочку с таким звонким стуком, что даже вздрогнула от собственной резкости.

— Опять об этом? Дженна, ради Бога, хватит. Нет никаких дыр. Есть ты, я, этот дом и лес за окном. Все. Остальное —  твое воображение, подогретое травмами.

— Травмы почти прошли, — парировала Дженна, наконец переведя на нее тот самый пронзительный, ясный взгляд. — А чувство — осталось. Они хотят нам зла, Эмма.

По спине Эммы пробежала ледяная волна. Не страха перед неведомым, а страха перед этой непоколебимой уверенностью, перед этой пропастью, которая вдруг разверзлась между их восприятиями реальности. Она видела комнату – старую, пропахшую лекарствами и сыростью. Что видела Дженна?

—  Перестань, —  голос Эммы сорвался на шепот. — Пожалуйста, перестань. Я не могу… я не могу это слушать. Это безумие.

— Что именно тебя так пугает? — настойчиво спросила Дженна, приподнимаясь на локте. Ее движения были все еще скованными от боли, но в них была сила убежденности. — Возможность, что я права? Или то, что происходит между нами? Потому что это — тоже необъяснимо, тоже не вписывается в твои логичные схемы. И это тебя пугает куда больше.

Эмма отшатнулась, словно от удара. Каждое слово било точно в цель, обнажая ту правду, которую она так тщательно хоронила в самых глубоких склепах собственного сознания.

— Ничего между нами не происходит! — выдохнула она, и это прозвучало как отчаянная молитва, как заклинание, которое должно было оградить ее от надвигающегося хаоса чувств. — Ты — моя подруга. Ты ранена. Я ухаживаю за тобой. Все.

— Ты уверена? — Дженна не сводила с нее глаз. В ее взгляде не было насмешки, лишь тихая, почти бесконечная печаль и понимание. — А почему тогда ты не можешь взглянуть на меня прямо? Почему твое дыхание сбивается, когда я к тебе прикасаюсь? Почему ты дрожишь сейчас?

— Я устала! —  крикнула Эмма, и это был крик отчаяния, последний бастион, куда отступала ее запутавшаяся душа. — Я не спала, я волнуюсь за тебя! Это всего лишь нервы, Дженна, только нервы!

Она говорила это себе больше, чем ей. Убеждала, уговаривала, заставляла поверить.

Дженна медленно опустилась на подушки. Казалось, из нее ушла вся энергия, но взгляд не помутнел.

— Хорошо, Эмма. Хорошо. Это просто нервы. — Она закрыла глаза, и это было похоже на капитуляцию. Но не перед аргументами Эммы, а перед ее слепотой.

Эмма застыла у кровати, чувствуя себя жестокой и потерянной одновременно. Она выиграла этот спор, отстояла свой безопасный, понятный мир. Почему же тогда ей было так больно? Почему в груди ныло так, будто она совершила предательство?

Она посмотрела на Дженну. Длинные ресницы темными полумесяцами лежали на щеках, губы были слегка поджаты. В ее чертах читалась не обида, а принятие. Принятие одиночества в своей правде.

И тут Эмма совершила необъяснимый, иррациональный поступок, на который не была способна минуту назад. Она сделала шаг вперед. И, затаив дыхание, она протянула руку и кончиками пальцев коснулась пряди черных волос, выбившейся на подушку. Прикосновение было столь легким, что его едва ли можно было ощутить, но оно несло в себе молчаливое извинение, бессловесную просьбу о прощении.

Дженна не открыла глаз, но уголки ее губ дрогнули в едва уловимом, слабом подобии улыбки. Она поняла. Поняла без слов.

Эмма не верила в призраков. Она никогда не поверит. Но в тишине комнаты, под приглушенный аккомпанемент дождя, она начала сомневаться в границах собственного сердца. И это было страшнее любой встречи с  потусторонним. Это было начало падения в бездну, где не было правил, логики и объяснений. Только тихий шепот зарождающегося чувства, которое она еще не могла назвать по имени, но которое уже жило внутри нее, согревая холодный страх своим обжигающим пламенем.