Глава 2
Ночь поглотила его, став одновременно и укрытием, и угрозой. Воздух был холодным и влажным, он обжигал лёгкие, но Феликс бежал, не чувствуя усталости. Адреналин пел в его крови древнюю, дикую песню — песню выживания.
Свет фар Хёнджина выхватывал из темноты куски асфальта, мусорные баки, голые ветки деревьев, словно охотничий пёс, идущий по следу. Феликс прижимал папку с документами к груди, как единственную святыню, как доказательство того, что он — человек, а не вещь.
Он свернул в узкий проулок между панельными гигантами, где пахло затхлостью и мочой. Его кроссовки скользили по размокшему картону, но он не сбавлял шаг. Издалека донёсся рёв мотора — Хёнджин не сдавался. Он знал эти улицы лучше, знал каждую лазейку.
«Не машина, — пронеслось в голове у Феликса, — пешком. Надо теряться».
Рывком он отправился в подворотню, ведущую к старому парку — месту их редких, неловких прогулок, которые теперь казались частью чужого, неприятного сна. Цепь на лодыжке, которую он когда-то носил, теперь чувствовалась фантомной болью.
Парк встретил его гробовой тишиной. Фонари стояли далеко друг от друга, создавая островки света в море чернильной тьмы. Феликс прижался спиной к шершавой коре дуба, пытаясь заглушить стук собственного сердца. Он зажмурился, слушая.
Тишина.
Затем — хлопок дверцы машины. Где-то близко. Шаги. Твёрдые, размеренные, не скрывающие своего присутствия. Хёнджин больше не гнался. Он выслеживал.
— Феликс! — голос прозвучал неестественно спокойно, отчего по спине у беглеца пробежали мурашки. — Всё равно найдё. Ты же знаешь.
Он знал. Хёнджин всегда добивался своего. Это было законом их личной вселенной.
Феликс оттолкнулся от дерева и рванул вглубь парка, к заброшенной детской площадке. Ржавые качели скрипели на ветру, будто призраки забытых детей. Он метнулся за металлический каркас горки, пригнулся, стараясь слиться с тенями.
Шаги приближались. Медленно. Уверенно.
— Думаешь, эти бумаги тебе помогут? — Хёнджин говорил уже совсем близко, его фигура вырисовалась из мрака всего в нескольких метрах. Он остановился, зажигая сигарету. Оранжевая точка в темноте была похожа на глаз циклопа. — Ты никто без меня. Нигде не пропишешься, не устроишься. Ты — моя собственность. И я её просто продаю. Дела бизнеса.
Феликс стиснул зубы, чтобы они не стучали. В глазах выступили предательские слёзы — не от страха, а от бессильной ярости. Он был не вещью. Он не позволит этому случиться.
Хёнджин сделал последнюю затяжку и бросил окурок под ноги.
— Кончай это представление.
В тот момент, когда он сделал шаг вперёд, Феликс увидел его лицо, освещённое луной, пробивающейся сквозь тучи. Ни злобы, ни ненависти — лишь холодное, почти скучающее превосходство. Это было хуже любого крика.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Феликс схватил лежащую на земле ржавую железную прутину от сломанных качелей и, выскочив из укрытия, со всей силы швырнул её в сторону Хёнджина. Он не целился, он хотел создать шум, панику, хоть какую-то задержку.
Прут с грохотом ударился о металлический каркас горки, и Хёнджин инстинктивно отпрянул, выругавшись.
Этой секунды хватило.
Феликс развернулся и побежал прочь из парка, на его счастье, вдали послышался шум оживлённой улицы. Он бежал, не оглядываясь, слыша за спиной лишь один, леденящий душу крик:
— Я тебя найду! Слышишь? ВСЁ РАВНО НАЙДУ!
Но сейчас это не имело значения. Он выбежал на свет фонарей и редких машин, его силуэт растворился в потоке ночного города. Дыхание сбивалось, в висках стучало, а в руке он по-прежнему сжимал папку.
Он был свободен. Пока. А эта свобода пахла бензином, пылью и надеждой, горькой и острой, как сталь. Война только началась.