Селфхарм
самоповреждение (селфхарм) намеренное причинение себе вреда путём нанесения порезов или ожогов, отравления.
«Я в полном порядке, правда», - говорит Дазай. «Заниматься подобным - глупо», - говорит Дазай. «Это было давно, и я больше этим не занимаюсь», - бесстыдно лжёт Дазай не только Чуе, но и самому себе. Дазаю пятнадцать, и его предплечья вплоть до запястий покрыты белыми шрамами.
Чуя говорит, что ему наплевать, но он внимательно прищуривает глаза, наблюдает. Высматривает каждую эмоцию и нервную дрожь в губах Осаму, растянутых в кривой улыбке. Каждое сокращение радужки глаза и мимических мышц на лице. В конце концов, он только тяжело вздыхает и отмахивается. Дазай боится, что вездесущий Накахара заметит наглую ложь и разоблачит его. Вывернет наружу тот ураган эмоций, что беспомощно дребезжит у него внутри. Увидит свежесть новых порезов на левом предплечье, запёкшуюся корку крови и круглые красные бусинки, медленно и лениво выступающие из царапин. «Селфхарм - это просто дурная привычка, это не серьёзно, поэтому я таким не занимаюсь», - говорит Дазай. «Я уже не ребёнок», - говорит Дазай. «Господи, пожалуйста, Чуя, помоги мне, пожалуйста», - молчит Дазай. На упаковках с детскими разоцветными пластырями надпись гласит: «Тебе не будет больно, малыш», но Осаму знает, что это просто бесцветная ложь, которой отвлекают маленьких детей. Он очень хотел бы, чтобы не было больно, но это просто невозможно. Пачки пластырей едва хватает, чтобы скрыть свежие порезы, и их размеров недостаточно, чтобы полностью прикрыть царапины - кровь мелкими каплями проступает на выглаженной белой рубашке. Он покупает бинты. Туго заматывает руки до самых кистей. Цепляет на правый глаз повязку, обматывает шею и грудь, и все думают, что это просто показное, и отчасти все они правы. Таким образом Дазай отвлекает от самых изуродованных участков тела - рук. Никому нет до этого дела - Дазай всегда появляется обмотанный бинтами едва ли не с ног до головы, с гипсом и марлевыми повязками. Все знают о пристрастиях Дазая к суициду, и все закрывают на это глаза. Все, кроме Чуи. Чуя наблюдает - ненавязчиво и незаметно. Он ворчит и возмущается, когда видит ещё больше медицинских бинтов и пластырей на теле Дазая, но внятно никогда и ничего не говорит на эту тему. Не то чтобы Осаму хотел об этом говорить, но он видит, как Чуя украдкой скользит взглядом по его перебинтованным рукам, и в его голове все мысли непроизвольно сворачиваются в одну сплошную молитву: «Спроси, ну, давай же, спроси, давай поговорим об этом». Но Чуя не спрашивает, не говорит. Он молчит. И Дазай молчит тоже. Они неохотно играют в приставку, и Дазай, снова заметив на своей шее и руках беглые взгляды, отшучивается. «Возможно, с прекрасной девушкой у меня всё получится» - гордливо говорит он, кивая на свои руки, и Чуя закатывает глаза и спешно отводит взгляд. «Надеюсь, у тебя никогда не получится, и ты всю жизнь будешь мучаться», - говорит Чуя. «Хоть бы у тебя быстрее всё получилось. Без тебя нам всем будет лучше», - слышит Дазай. Он сжимает во влажной ладони джойстик и дышит прерывисто, часто. Дазай привык к тому, что его душа или тело, или что-то ещё требует боли. В кармане его плаща всегда лежит пачка с лезвиями, и иногда Осаму достаточно просто сжать её в ладони, чтобы успокоиться. Ему необязательно нужны именно бритвенные лезвия. Он использует всё, что попадается под руку: канцелярские, перочинные, кухонные ножи, лезвия с точилок и булавки. Он использует всё, что способно принести ему хотя бы малейшую боль. «Как и любые ранения, самоповреждение вызывает сильный выброс эндорфинов, чтобы притупить боль», - вдумчиво читает Дазай в статье, пытаясь найти между строк самого себя. «Самоповреждением чаще обычного занимаются подростки, находящиеся в трудной жизненной ситуации, и через нанесение ран самим себе пытаются избавиться от душевной боли и самотерзаний», - читает Чуя в статье, пытаясь найти между строк своего напарника. «На самоповреждение людей подталкивает внутренняя причина, и её устранение способствует излечению». Дазай прикрывает дверь в свою комнату, берёт ножик или лезвие просто потому, что ему это необходимо. Он снимает бинты и старается не разглядывать свои руки - ему самому противно и тошно смотреть на шрамы, переплетёнными лозами обвивающие его предплечья, и, возможно, это одна из причин, почему он заматывает свое изрезанное тело словно мумию. «Я сделаю не больше трёх порезов сегодня», - обещает Осаму самому себе и делает не меньше десяти. Он режет руки, бёдра и живот. Он режет поперёк и вдоль и даже не пытается сохранять лицо - он шипит, сжимает зубы и дрожит. Больно. Нужно. Дазай лежит на кровати, невидящим взглядом смотря в потлок, чувствует, как кровь выступает, заполняет неглубокие борозды на ландшафте кожи, чувствует, как ранки жжёт и неприятно покалывает. Он намеренно мучает себя мыслями и не спит. Депривация сна - ещё один способ самоповреждения. Чуя почти никогда не говорит и не спрашивает об этом, и, возможно, это к лучшему, но неглубоко внутри Дазаю хочется, чтобы тот лишний раз что-нибудь спросил, косо поглядывая на его обмотанные бинтами руки. Но Чуя не смотрит, не спрашивает. Они вместе исполняют самые мерзкие поручения, отправляются на убийственные миссии, и равнодушно уничтожают врагов. Они обрабатывают и зашивают друг другу раны, спорят и ругаются. Дазай отшучивается, без умолку трещит о красивых девушках, дорогой выпивке и изысканном суициде, а Чуя молчит. Они ведут себя совершенно по-разному, но изнутри их обжигает одно и тоже чувство - неуверенность. Дазаю восемнадцать, и никто не относится к нему серьёзно. Ему восемнадцать, его боятся и называют ублюдком. Его тяжёлого взгляда все избегают, а, узнавая на улице, обходят по приличной дуге. Все, кроме Чуи. Чуя видел, как Дазай дерётся - паршиво, если честно, - видел, как тот допрашивает и кроваво пытает, видел, как тот убивает, и ему пле-ва-ть. Его не пугают ни злые глаза цвета раухтопаза, ни тёмные пятна крови, въевшиеся в белую ткань рубашки. Он равнодушно следит за тем, как Дазай убирает пистолет и царапает ногтями пятна на одежде. «Можно попытаться застирать, но, по-моему, ей пиздец», - говорит Дазай и вяло цыкает языком. Чую не пугает его холод в голосе и напускное равнодушие. Куда больше его пугает растерянность и дезориентированность в его глазах, изредка проскальзывающие по тёмной радужке. Чуя видит, как дёргается кадык Дазая, когда тот нервно сглатывает, видит, как он напряжённо сжимает побелевшие пальцы в кулак, слышит, что его голос становится бесцветным и пустым за секунды. «Я, наверное, пойду», - бормочет Дазай, сжимая пальцами переносицу и крепко зажмуривая глаза. Он пытается хохотнуть напоследок, чтобы тщетно попытаться развеять обеспокоенность в глазах Накахары. «Кажется, я перепил сегодня», - говорит Дазай с неуверенной улыбкой. «Лжец», - шепчет Чуя одними губами, но Дазай всё равно слышит. Дазай уходит к себе, чтобы в следующие несколько минут пообещать себе не больше трёх и в итоге сделать больше десяти. Чуя злится на самого себя, злится на Дазая, злится на всю сложившуюся ситуацию. Они напарники, друзья, да плевать кто - они друг друга знают достаточно, чтобы однажды вместе завалиться на диван с бутылкой вина и просто поговорить. Но они не говорят.
Дазай понимает, что Чуе нет дела торчать с ним круглые сутки, потому что у них не может быть много общих тем для разговоров. Чуя всегда чем-то занят и ему точно неинтересно выслушивать глупые шутки, нескончаемые остроты и болтовню о суициде. Дазаю нечего предложить Чуе и нечем похвастаться, кроме приличным количеством убитых людей и порезами, самолично оставленных на своей коже. Бинты на теле - и есть весь его потенциал. Дазай не снимает перед Чуей бинтов. Он не хочет, чтобы тот увидел запекшуюся корку крови на свежих порезах - корку, которую Дазай расчёсывает и сдирает, и разрезает вновь. Он хотел бы об этом однажды поговорить, но вместе с этим он не хотел бы, чтобы кто-то это увидел. Поэтому он никогда не обнажает свои чувства, а вместо этого неустанно говорит о суициде, яром желании умереть и смерти в общем. Именно таким все вокруг видят его - он ведёт себя, как идиот; прыгает с мостов в реки, лезет в петлю, пьёт самоубийственные смеси тяжёлых медицинских препаратов и каждый раз остаётся в живых, при этом умудряясь успевать работать и оставаться отчасти серьёзным. Накахара говорит Дазаю, что устал, когда тот предлагает порубиться в приставку, прогоняет, когда тот приходит в его комнату с бутылкой вина. Дазай выпивает в баре один или с Одой, но от этого ему не становится легче. Чувство голода от недостатка внимания и не думает исчезать. Он режет кожу поперёк, вдоль, наискосок, крестами. Когда на руках уже нет живого места, ему становится немногим легче. Но это ненадолго. Кровь течёт тонкими струйками, расползается по молочно-белой коже, словно по неосторожности разлитый вишнёвый сок. После всего Дазай вяло смывает кровь, затягивает на руках новые бинты и лепит на изрезанные бёдра лейкопластыри. Позже он появится с ещё бóльшим количеством бинтов на руках, и все подумают: «Наверняка снова пытался перерезать себе вены». Перерезание вен - один из самых неэффективных способов самоубийства; умереть от вскрытых вен сложно. Дазай это знает, Чуя - нет. Но Дазай не знает, почему его манит то чувство, когда он вдавливает лезвие перочинного ножика в свою кожу. Давит с силой - так, что кожа вокруг белеет, и режет, и он смотрит, как рана под лезвием медленно и вдумчиво расползается, расходится. Он режет, отвлекаясь на боль. Режет, пока дышать не становится чуть легче. Но легче становится ненадолго, потому что Чуя прогоняет его. Ода умирает. Анго предаёт. Все вокруг презирают и мечтают убить. Дазаю двадцать два, и он называет себя «хорошим парнем», он помогает людям. Он протягивает бедным и несчастным людям свою руку - когда-то по локоть измазанную в чужой крови. Ему двадцать два, и он корчит из себя незатейливого дурачка, пытающегося убить себя просто потому, что ему не хочется жить. Все привыкли считать, что под бинтами - его неудачные способы попыток самоубийства. Все, кроме Чуи. Однажды Чуя понимает, что, возможно, Дазай хочет умереть вовсе не так сильно, как привык говорить. Самоповреждение и попытки самоубийства - абсолютно разные вещи. Самоповреждение - крик души, про который хочется рассказать и показать всем, но в то же время замаскировать его, спрятать, отмахнуться и сказать: «Всё в порядке, я таким не занимаюсь». Чуя много пьёт и истерично всхлипывает, срываясь то ли на плач, то ли на смех. Он пьян, но не настолько, чтобы его мозг отключился. Он чувствует вину за то, что не заметил несколько порезов, а заметил сотни. «Я думал, что ты просто резал себя только с одной целью - чтобы умереть, но я никогда не был до конца уверен, что ты просто делал себе больно, не думая умирать, потому что ты постоянно трещал только о том, как сильно хочешь сдохнуть», - тараторит Чуя и залпом допивает вино одним большим глотком. «Я в полном порядке, правда», - говорит Дазай. «Заниматься подобным - глупо», - говорит Дазай. «Это было давно, и я больше этим не занимаюсь», - бесстыдно лжёт Дазай не только Чуе, но и самому себе. «Я до сих пор режу себя, потому что иногда мне пиздец как плохо, и я даже не знаю почему», - молчит Дазай. Он даёт Накахаре обещание, и они оба понимают, насколько лживо и жалко оно звучит. «Я обещаю, если снова захочу сделать это - сразу приду к тебе. Вот так просто. Ты от меня не отделаешься, если я приду», - он говорит и смеётся, и его смех натянутый, как струна, бесцветный, как его голос. Чуя не успокаивает Осаму, не обещает ему, что всё будет в порядке. Он молча провожает его, уходящего из бара, слегка затуманенным алкоголем взглядом. «Даже если я скажу, что всё будет хорошо - ничего не изменится. «Всё хорошо», - скажу я, а ты всё равно будешь ненавидеть себя и хотеть умереть», - молчит Чуя. Дазай не приходит к Чуе - Чуя приходит к нему сам. Он видит его, лежащего на тёмных простынях без футболки, и кровь тонкими линиями пачкает его руки, ладони и живот. Кровь везде. Чуя впервые видит Осаму без бинтов, и от увиденного зрелища его начинает подташнивать, липкий горький комок собирается где-то в глотке. Острое чувство вины и тоска волнами хлюпают в желудке. - Просто положи нож, - говорит Чуя и сам удивляется тому, как сталь и забота одновременно переплетаются в его голосе. - Положи нож, и мы поговорим. Чую немного трясёт, пока он стоит напротив кровати и смотрит на измазанные кровью простыни. Воздух вокруг мутнеет, дышать становится сложнее. - Мне жаль, Чуя, - говорит Дазай, глядя ровно в глаза Накахары. Дазай кладёт нож на прикроватную тумбочку, и его мгновенно сковывают и сдавливают стыд, страх и неуверенность. Ему правда жаль, ему стыдно и просто паршиво и именно из-за этих чувств он резал, душил и травил себя. Если хочешь как можно дольше обойтись без самоповреждений - дави, глуши и убивай в себе чувство вины, страха, стыда, бесполезности и одиночества. Дазай не может справиться с этими чувствами. Никогда не мог. Чуя помогает Дазаю смыть с себя кровь, промыть и обработать свежие порезы, на самые глубокие наклеивая пластыри. «Тебе не будет больно, малыш». Изрезанные руки и живот болят, но сердце больше не сдавливает, не болит. Дазай впервые чувствует, что о нём заботятся, когда Чуя с серьёзным видом дует на ранки и заматывает бинтами его руки и живот, тихо бормоча: «Не стоило тебя, идиота, отпускать куда-либо одного». Никакой издёвки в голосе - только бесконечная забота и совсем немного упрёка. «Мы оба хороши», - шепчет Дазай себе под нос, но Чуя всё равно слышит и хмурится. Сейчас в крови Осаму столько эндорфинов, сколько не приносил ему ни один порез, ожог или ушиб. Он гладит Чую по волосам, и тот вздрагивает, поднимая взгляд. Они выкидывают нож, пачку лезвий и булавки в мусорное ведро.
Дазай впервые за всю свою жизнь начинает чувствовать вину и сожаление за каждый сделанный порез. Ему тошно смотреть на своё тело, ему стыдно смотреть Накахаре в глаза. Он правда сожалеет. Они прячутся под пуховым одеялом; их тела отчаянно просят тепла. Они разговаривают, они обсуждают причины, они спрашивают, рассказывают, делятся мыслями. Чуя не отталкивает Дазая и позволяет обнимать себя и трепать по волосам столько, сколько тому будет нужно. Он всё ещё немного ворчит, но это только потому, что он всегда остаётся верен самому себе. Когда Дазай засыпает, Чуя нервно поправляет одеяло на его плечах по несколько раз за пять минут. Он задумчиво рассматривает подрагивающие тени ресниц на его бледных щеках и тёмно-синие следы от шершавых верёвок на шее. Дазай часто просыпается - у него большие проблемы со сном. - Всё нормально, ты уже можешь пойти домой, - хрипло говорит Дазай. «Не уходи», - молчит Дазай. Чуя кривит губы в подобии улыбки и щёлкает Дазая по носу. - Как раз собирался уходить из твоего гадюшника, - говорит Чуя. «Я не уйду, Дазай. Я обязательно помогу тебе», - молчит Чуя. Дазай читает это в его глазах