Werewolf night

Чонгук дворецкого отсылает и пытается с мыслям собраться, стараясь твоё присутствие хотя бы несколько секунд игнорировать. У него плечи широкие часто вздымаются от тяжелого дыхания, а глаза по комнате бегают, словно вновь ища вещь, за которую можно зацепиться и в очередной раз швырнуть в стену, сломать, разорвать и на атомы разложить, потому что иначе свою агрессию выплеснуть не может. Он чан со злостью и яростью питает мыслями о предстоящих сложностях, о вопиющих криках обвинений и оскорблений, которые семья будет копьями колоть в его спину. Чонгук горит глазами, капилляры в которых от нарастающей агонии бешенства почти лопаются, а радужка заливается янтарным полотном – волк рвет все цепи.

Чонгук поворачивается резко к тебе и замирает, с придыханием осматривая дрожащий стан. Он вновь вызвал в тебе страх, повернулся и показал белоснежные острые клыки и нечеловеческие, животные глаза, взгляд которых при виде тебя заметно смягчается. Ты не дышишь, потому что воздух рядом с Чонгуком кажется ядовитым – в нем кожа обугливается и плавится, и ты словно чувствуешь этот запах горелой плоти, что обволакивает твои легкие полностью и перекрывает доступ к кислороду. Вот только тлеет и догорает тусклым пламенем чонгуково самообладание и выдержка. Он хочет сорвать свое зло на чем-то, на ком-то, и перед ним – ты.

- Чонгук, - ты поджимаешь губы и почти шепчешь, опасаясь с места двинуться хоть на сантиметр. – Мне очень жаль твоего брата, - ты осторожно поднимаешь ладони вверх и бегающим в панике взглядом замечаешь, как он медленно ступает к тебе.

Хищник к своей добыче приблизился непозволительно близко и готовится схватить.

- А мне нет, - скалится, обнажая волчьи клыки и облизывается. Чонгук хрипло выдыхает и склоняет голову набок, с ног до головы осматривая трепещущее девичье тело. Ты слышишь утробный рук и в ту же секунду падаешь лопатками на твердый пол.

Чон одолел расстояние в несколько шагов между вами за секунду, что ты даже не сразу поняла, заметив одну только мелькнувшую черную тень. Он одним несильным касанием к твоему плечу прикладывается, и ты ощущаешь, как ноги подкашиваются и тело тянет вниз. Над тобой – озверевший от ярости Чонгук, которого ты боишься до смерти. Теряешься в пространстве, во времени, как только видишь свое отражение в глазах напротив, что плескается на дне сгущающейся тьмы янтарных глубин и тонет, захлебываясь ужасом и мраком. Неконтролируемая от подступающей истерики дрожь перекрывает доступ к кислороду и огромным комом встает поперек горла, заставляя тебя собственными слезами давиться.

Чонгук сквозь плотную мутную паволоку застелившей сознание ярости не видит ничего, даже эмоции твои не читает – чувствует. Он ими своего волка питает, заставляет почти навзрыд рыдать и пытаться к здравому смыслу ведущую нить найти и достучаться своими просьбами – тщетно. Ты рвано выдыхаешь и заходишься крупной дрожью, когда он нависает грузной тенью над тобой. Слышишь бешенный стук загнанного сердца, которое словно через горло норовит выпрыгнуть и погибнуть, чтобы не испытывать на себе этот смертоносный всепоглощающий пожар гнева. Прикрываешь глаза и пускаешь соленые ручьи слез стекать вниз по лицу, рефлекторно за чонгукову рубашку цепляешься и скулишь, тяжелое дыхание ощущая в районе шеи. Оно кожу опаляет и заставляет тебя углекислым газом давиться от жгучего чувства, которое по всему телу с сумасшедшей скоростью распространяется и приковывает тебя к полу. Намертво.

- Чонгук, пожалуйста, - ты даже не понимаешь, чего просишь, но не можешь кроме его имени и цельного слова из себя выдавить. Все иное теряется в сумбуре мыслей и эмоций, крутится на языке, но ты все глотаешь вместе с солеными слезами и внезапно распахиваешь глаза.

Чон буквально секунду видит в нескольких сантиметрах от лица эти завораживающие небесные глубины твоих глаз, в которых желает скорее тонуть и безвозвратно пойти на самое дно – как вдруг из виду их теряет. Чонгук хмурит брови и непонимающе бегает взглядом по полу, на котором еще секунду назад ты заливалась слезами и его имя мантрой шептала, ища спасения от этой исходящей из самых недр его души тьмы. Он чувствует, как в его груди непередаваемые приятные ощущения тягучей патокой растекаются, в избытке его изнутри наполняют и заставляют рвано выдохнуть.

Чонгук опускает взгляд к источнику своего света и тепла и замечает дрожащее девичье тельце, что с особой осторожностью прижимается к его груди и загнанно дышит. Ты все сомнения и страхи откидываешь прочь, вверяешь себя его рукам и своими тонкими, трясущимися обвиваешь его шею и наконец сдавленно выдыхаешь удушающий воздух. С каждым мигом ты все сильнее льнешь к мужскому телу, сжимая в руках ткань его рубашки, которая вот-вот трещать начнет под столь сильным напором. Ты собственные действия и мысли не контролируешь от слова совсем, подставляешь добровольно грудь под ножевые удары и уже готова услышать реквием с небес, но ничего. Эта неизвестность и безответная пустота тебя изнутри разрывает и всеми изощренными способами уничтожает, собирает в единую горсть пепла, к чонгуковым ногам осыпавшуюся, и оставляет на него. На его волка, в чьих глазах ты читала неумолимую жажду и смертоносную ярость.

Ты оттого свои жмуришь и не хочешь раскрывать, вновь наблюдать этот кошмар и ментально умирать. Впервые осознала, что Чонгук в гневе невероятно страшен, он рвет и мечет, спуская с цепей дикого зверя, что так жаждет крови. Он за себя не отвечал вовсе, пока не почувствовал девичьи руки, так осторожно и нежно обвивающие его шею, и на ней же – сбитое палящее дыхание.

Чон наконец успокаивается, все также продолжая дышать загнанно, вот только уже осознает, что происходит на самом деле. Плотная паволока с его глаз спала и обнажила происходящую реальность, в которой ты его из бездны забвения вытаскиваешь своими трепетными касаниями и неразборчивым шепотом. Для Чонгука он словно снисходил с небес, опускался к его загнивающей в душе преисподней и спасал, заполнял пустующую черную дыру внутри него и возносил наверх. Сейчас он вновь глаза прикрывает и вдыхает разряженный остывший воздух, заполняет до предела легкие витающией ванилью и улыбается, словно сумасшедший. Чон в полном забытие и непроглядном тумане, что в его сознании воцарился и все еще мешает мыслить рационально. Он кладет ладони на твою спину и глубоко вдыхает сладостный запах, вновь утопая в своём личном дурмане. Ты продолжаешь соленой влагой слез пропитывать его рубашку и скулить, цепляясь за широкие плечи.

- Прости, - шепот обжигает ушную раковину, и ты этот же ожог чувствуешь на своей душе после слов извинения. Чонгук чуть отстраняется и подушечками больших пальцев стирает с твоих щек влажные дорожки слез, заглядывая невольно в глаза и снова замирая.

Черные ресницы, что обрамляют густо веки, сейчас от волнения дрожат часто и отбрасывают на твое лицо еле заметную тень от заходящего солнца. Багровые лучи купают комнату в своём тепле и сквозь прозрачный тюль просачиваются, отблесками на молочной коже под чонгуковыми руками играя. В нем утопает все, ровно также, как и вы во взглядах друг друга. В антрацитовой темноте глаз напротив ты читаешь благодарность и благоговейный трепет, а он в твоих – угасающую тревогу и восходящее влечение, без которого ты бы не рискнула ему на шею кинуться и забыться.

- Спасибо, - он осторожно поднимает тебя на ноги и растрепавшиеся смоляные локоны на твоей макушке слегка поправляет, совсем не понимая, откуда такой прилив нежных чувств исходит. – Мне нужно разобраться с произошедшим, поэтому пообещай, что посидишь тут и не будешь пытаться убежать.

- Меня же все равно поймают, - ты стараешься с ним взглядами не пересекаться, и потому склоняешь голову и смотришь на собственные ноги.

- Правильно думаешь, - Чонгук усмехается и касанием к подбородку поднимает твое лицо, вновь полюбившиеся черты рассматривая внимательно.

Он напоследок силится что-то сказать, вновь испытывает это нечеловеческое, сильное к тебе влечение и вновь желает тепло девичьих рук почувствовать на своей коже, но сразу осекается и пару шагов назад ступает. Чонгук все еще видит твою мелкую телесную дрожь, и потому не решается даже слова вымолвить – уходит.

Мысли о его внезапном срыве и том, что он в первые же дни так сильно напугал свою истинную, чуть не убил - причиняют неслабую головную боль и заставляют ругательства в свой же адрес шептать. Чонгук не сдержался и на первый же зов твоего запаха кинулся ему навстречу, словно вконец зависимый наркоман, и удивляется, что не сожрал тебя прямо в аудитории университета или в машине во время недавней течки. Тогда у него тормоза срывало окончательно и бесповоротно, вот только он держался из последних сил и самое лучшее оставлял напоследок. Он справился тогда, но не сейчас.

Перебивает ненужный подсознательный сумбур предстоящими рассуждениями о смерти старшего брата в семейном кругу. Чонгука собственное спокойствие и уверенность ничуть не пугают – он знал, что рано или поздно эта война будет открыта смертью одного из наследников. Она началась для него совсем даже не внезапно. Чонгук ждал.

Чон спешно проходит в отцовскую комнату и не замечает мельтешащей повсеместно прислуги и братьев. Двух оставшихся. Стоит ему оказаться наедине с семьей в четырех стенах – все иное утихает, угасает и восвояси отправляется. Наступает кромешная тьма и тишина, нарушаемая учащенным от злости дыхания младшего. Чонгук несколько пар глаз на себе сразу чувствует, и они словно испытывают и насквозь его пытаются просветить, вот только ничего. Он в непроницаемую призму спрятал свое истинное лицо и теперь с полным безразличием приближается к отцовской постели.

- Ты, - сквозь зубы шипит Тен и весь трясется от злости на пришедшего брата. – Как у тебя вообще совести хватило появиться здесь?!

- Тен, - сидящий рядом Кван кладет ему руку на плечо и усаживает одним движением на место, как только младший порывается встать. – Успокойся.

- К чему такие громкие слова? – третий с нахальной броской ухмылкой придвигает к себе пустующий стул и наравне с остальными усаживается подле кровати. – Не стыдно говорить такое своему хёну, да еще и при отце? – он откидывается на спинку и перекидывает ногу на ногу, всем своим видом и выражением лица выказывая неподдельную самоуверенность.

- Лучше бы ты разбился на машине вместо Сону! Всем нам стало бы легче! – младший все же подрывается с места и не взирая на ошеломленный взгляд ослабевающего с каждым днем отца, все же повышает голос и на Чонгука почти кидается, если бы не остановивший его Кван. – Это ты убил его! Только ты на такое способен, чертов бездушный выродок!

- Я сейчас глотку тебе перегрызу за эти слова, - голос слышится в несколько раз ниже, пробирает до леденящей дрожи, и младший даже на несколько секунд застывает, немо хватая ртом воздух. – Кто ты такой, чтобы в таком ключе говорить со мной?

Тен замирает и не находит слов для ответного удара. Он ждет, пока второй или отец вступятся и хоть что-то скажут на такую дерзость, но понимает, что проиграл. Чон говорит без насмешки и издевки, как оно часто бывает, и потому младший потерялся. Не был к удару под дых готов вовсе.

- Сядь, - рявкает Кван, рывком усаживая младшего на стул.

Чонгук выслушивает отца наравне с остальными присутствующими, и замечает, что глава заметно увял и иссох за несколько дней. Он бледен и невероятно слаб, и даже голос его прежнюю силу и твердость не являет – от них остались лишь мелкие крупицы и затихающее эхо. Мужчина часто кашляет и держится за сердце, когда замирает и с придыханием говорит о смерти старшего сына, который уже был полностью готов к тому, чтобы на посту лидера его сменить. Глава прекрасно понимает, что угроза исходит от одного из сыновей, и как бы талантлив он не был в чтении людей, ни в ком он не видит потаённого.

- Чонгук, - отец напоследок обращается к нему, прося встать. – Когда смерть настигнет меня, ты должен будешь занять место главы.