Глава 20. Души с изнанки
*Жаворонок*
Взгляд мой, казалось, пустой и безжизненный, без цели блуждал по валявшимся вокруг валунам, по слегка примятой драконьими лапами траве, по тянущимся вверх каменным громадам таких бездушных и таких молчаливых гор. Гор, что стали свидетелями столь страшной для меня трагедии и ныне хранили гробовое молчание. В груди у меня расцвело то самое щемящее, давящее чувство скорби и отчаяния, которое я так успешно душила всё это время и которое вновь нахлынуло на меня с новой силой.
Я стояла в широкой расселине и в абсолютной тишине разглядывала бугорок на земле, ныне успевший порасти покрытой лёгкой утренней росой травой и скрывавший под собой тело моей покойной матери. Перед глазами так и стояла картина: двое стражников, ярко-рыжий и оранжево-красный, со скорбным видом роют глубокую яму, затем перекладывают мёртвое бездыханное тело своей погибшей сослуживицы в темнеющее в сырой земле отверстие и вновь закапывают, навсегда погребая ту под толстым слоем почвы. Мне не следовало подглядывать, не следовало присутствовать там, где я воочию увижу собственную мать, что более никогда не взглянет на меня, не улыбнётся и не обнимет, а будет молча глядеть в никуда остекленевшими глазами, совсем недавно ещё бывшими такими родными и живыми. Наверное, не совру, если скажу, что ничего более травмирующего я не испытывала ни до, ни после сего зрелища.
Конечно, не сказать, что до этого жизнь моя была похожа на сказку. Я толком и прочувствовать её не успела, не получила возможности хоть сколько-нибудь узнать о том мире, в котором родилась в первый раз. Жизнь такая интересная штука... Вроде ценная, но при этом её так легко отнять в любой момент. А самое грустное — это осознавать, что кому-то не повезло настолько, что человеку приходится существовать в мучениях, медленно увядая и осознавая, как жизнь утекает у него сквозь пальцы, а он не в силах никоим образом это остановить, и всё, что ему остаётся — это безнадёжно отсчитывать дни до собственной кончины. Как мне.
Онкология... Страшное слово. Впрочем, когда ты подросток, тебе кажется, будто вся жизнь впереди, а такое никогда твоей персоны не коснётся. И тем не менее где я сейчас? Что ж, в том мире моё тело, вероятнее всего, уже давно покоится в большом деревянном ящике. Хотя я по-прежнему не уверена, что в последние дни той своей жизни я действительно осознавала, что именно происходит со мной и что у меня нет совершенно никаких шансов. Скорее всего, не могла это принять, не могла понять, что всё то, что со мной происходило, было взаправду. Не хотела понимать...
Потому не знаю, есть ли смысл говорить о том, как я воспринимала то, что оказалась здесь, в совсем чуждом мне мире, больше похожем на бред сивой кобылы, нежели на что-то реальное. Мне казалось, мол, ещё чуть-чуть, и я наконец-то проснусь, обниму маму и забуду и это странное сновидение, и стены больницы как страшный сон. Однако дни шли, а я всё не просыпалась. И долгие истерики и море слёз спустя я смирилась. Смирилась, что прежним моё существование больше никогда не станет, смирилась с тем, в какой именно семье переродилась, смирилась со многими новыми для меня вещами. Даже смогла полюбить своих нынешних родителей, хотя, казалось бы, сознание у меня человеческое, и в такой ситуации странно было бы полюбить рептилий, даже когда я сама такая же рептилия.
Хах. Смерть матери вытравила из меня того ребёнка, что ещё сидел во мне, заставила окончательно повзрослеть, сломала и погрузила в пучину бесконечных страданий. Мне хотелось бы сказать, что я приняла эту ситуацию, однако... Однако нет. И на десятую часть не приняла.
Эта мысль больно ударила по мне, и мне стало настолько горько и дурно, что единственное, что могло бы мне помочь избавиться от этих страшных размышлений — это резко отвернуть голову от захоронения и устремить свой взгляд куда угодно, лишь бы не туда. Да уж, сложно отрицать то, что смерть постоянно дышит мне в затылок, раз за разом подвергая меня всё большим лишениям и забирая то, что сама считала нужным, совсем не поинтересовавшись, какого я об этом мнения. Хотя зачем оно ей? Я во всём этом, очевидно, лишь жалкая никчемная пешка, а моё перерождение, если оно действительно взаправду и не является необычайно реалистичной проекцией, воссозданной моим собственным сознанием, — это простое совпадение. Случайность, невероятное везение или великое несчастье — зовите как хотите. Так или иначе, мои желания никогда её не волновали. Зачем, когда можно повеселиться и начать поочерёдно отнимать у меня то одно, то другое? Так ведь явно куда интереснее...
С трудом вынырнув из омута собственных угнетающих размышлений, я позволила своим лапам понести меня прочь от этого места, в сторону Небесного замка. Продолжать стоять в расселине — чистой воды мазохизм, причём настолько изощрённый и жестокий, что что-то, доставляющее ещё больше страданий, и представить себе трудно.
Дабы сократить маршрут, я, как следует разбежавшись, замахала крыльями и взлетела, стремительно начав набирать высоту. Скалы проносились подо мной с бешеной скоростью, спасибо мощным крыльям, доставшимся мне от небесного племени, а прохладный утренний ветер нещадно бил по глазам, заставляя те слезиться. Однако я продолжала ускоряться, летя на пределе собственных возможностей, чтобы через физическую нагрузку выплеснуть накопившиеся в душе невыплаканные слёзы и боль, острыми когтями разрывающую мне сердце. Такое существование мне попросту невыносимо... Я не знаю, как быть дальше.
Спустя какое-то время, весьма непродолжительное, из-за гор показался замок небесной королевы, огромный и величественный, воинственно оскалившийся острыми и алыми, словно кровь, шпилями. Чем ближе я к нему становилась, тем сильнее он рос в размерах, а стоило мне приземлиться перед внешними воротами, как он угрожающей громадой возвысился надо мной, а своими башнями, казалось, проткнул небеса.
Я встретилась с карими глазами стоявшего у врат стражника, и тот, уважительно кивнул и произнёл:
— Приветствую Вас, принцесса Жаворонок. — С этими словами он пропустил меня во внешний двор замка. Меня невольно передёрнуло.
Я не хочу становиться наследницей престола. И никогда не хотела руководить кем-либо, уж тем более целым королевством. У меня совсем не лидерская натура. Однако никто не собирается меня спрашивать. Хотя на данный момент никто не воспринимает меня всерьёз и потому не ставит на то, что я решусь взять на себя бремя правительницы. Конечно, ведь с моими размерами сила и выносливость в драконьих головах плохо сочетаются. Наверное, это даже хорошо и нехило так меня спасает от всевозможных преследований, поскольку две другие наследницы, Рубеллит и Астра, всерьёз переживают за свои жизни, так как обе уже довольно рослые и могли бы в теории составить Рубин конкуренцию, что, несомненно, вызывает у простого народа страх. Да, сложно отрицать, насколько расцвело небесное племя с нынешней правительницей, и, хоть изредка и находятся индивидуумы, желающие устранить королеву ради выгоды личной или иноземной, в основной же своей массе драконы ратуют за как можно более продолжительное её правление. Оттого неудивительно, как сильно злят небесных претендентки на престол, уже близкие к совершеннолетию или выделяющиеся физическими данными. А я? Что я в данном вопросе? Жалкий маленький никчемыш, рождённый от неизвестной драконицы и такого же неизвестного никому небесного принца и настолько не выделяющийся какими-либо особыми талантами или умениями, что тут только заплакать можно. Но меня это нисколько не расстраивает, потому как с такой риторикой мне гарантирована безопасность и отстранение от политики, с которой я так и так не желаю связываться.
Меж тем я продвигалась вглубь замка, в котором простой обыватель давно бы уже заблудился, не понимая, в какой из коридоров ему нужно свернуть, по какой лестнице подняться и по какой — спуститься. Спустя нескончаемое количество таких поворотов, подъёмов и спусков я, наконец, достигла своих покоев, отодвинула когтистой лапой тяжёлые занавеси, скрывавшие за собой тонувшую в полумраке благодаря отсутствию освещения комнату, и нырнула в темнеющее отверстие входа. Занавеска с шелестом вернулась на место, стоило мне оказаться внутри своего совсем не скромного обиталища. С измученным вздохом я приблизилась к окну, скрытому за алой атласной тканью, что даже во мраке сверкала золотыми нитями, коими была расшита. Я подняла лапу, намереваясь отодвинуть штору и впустить солнце внутрь комнаты, однако что-то заставило меня замереть. Немного подумав, я опустила зависшую в воздухе лапу, развернулась и с шумом рухнула на гору пуфиков и подушек, занимавших собою приличную часть комнаты. Бездумным взглядом я уставилась в черневший надо мной потолок, мечтая только об одном — забыться, не думать ни о чём, поверить в то, что моя жизнь сложилась совсем не так, как сложилась на самом деле... Однако почему-то легче мне никак не становилось. Моя собственная смерть, невозможность более увидеть свою прошлую семью, смерть матери, невзаимная любовь...
Что ж, я прекрасно понимаю, что между мной и Духом никогда ничего не будет. Более того, мне самой очевидно, что эта моя симпатия — не более чем заглушка той душевной боли, которую я так усердно стараюсь избегать и подавлять. Получилась эдакая замена одной боли на другую, чуть менее мучительную... Хах, план был превосходный, за исключением того, что я не подумала о том, что произойдёт, окажись Дух вне зоны моей досягаемости. Стоило тому перестать постоянно мозолить мне глаза и сидеть в моих мыслях, как старые незатянувшиеся раны вновь начали кровоточить в разы сильнее, доставляя страдания каждую чёртову минуту.
Я не знаю, когда это закончится, как не знаю и того, как это остановить и жить дальше. Просто не знаю...
Мой поток мыслей прервал голос, донёсшийся со стороны входа в комнату:
— Доча, ты там хоть не спишь? Уже недалеко до полудня, — прокашлявшись, произнёс отец. Я поднялась и молча покачала головой, не в силах посмотреть тому в глаза. — Ну, и хорошо... Знаешь, — добавил он после короткой паузы, словно не был уверен, что захочу его слушать, — я тут подумал... Ты не против поохотиться вместе вдвоём? Так, как раньше?
На глаза мои навернулись слёзы, которые мне пришлось силой подавить, дабы отец их не увидел. Рассвет знал, насколько для меня это было важно раньше. Да, я очень любила проводить с ним время за весёлой охотой на горных козлов и зазевавшихся орлов. Мама никогда не принимала в них участие, поскольку необходимо было создавать видимость того, что мы не родственники, да и, к тому же, Непогода проводила львиную долю своего времени на службе, отдаваясь своей работе целиком и полностью. Здравым умом я понимаю, что не в праве винить её за это, ведь то был выбор моей матери, на который она пошла добровольно. Однако сердце моё каждый раз ныло от осознания того, что, не будь она так преданна своей работе, то, может, она по-прежнему была бы в живых. Мне хотелось кричать, плакать, рвать и ломать всё и вся вокруг себя от этого, а иногда в голову залезала мысль: «В этом её вина. Она должна быть здесь, со мной».
— Нет, не против, — спустя пару-тройку секунд проговорила я. — Пойдём. — Морда отца невольно озарилась радостью, которую я после смерти Непогоды видела крайне редко, если вообще когда-либо видела. От этого зрелища на душе у меня самой немного потеплело, и я смогла искренне, пускай и слабо, улыбнуться. Со смерти мамы ни разу мы не проводили так наше время, так что, возможно, это позволит обоим немного исцелиться...
*Сугроб*
Молодой ледяной стоял у величественного вида врат, вытянувшись по струнке и опасаясь лишний раз пошевелиться, разозлив тем самым стоявшего рядом дракона сильно выше ростом и более крупных габаритов, чья чешуя была настолько сверкающе белой, что хоть глаза выкалывай. Взгляд взрослого ледяного, острый и невероятно сосредоточенный, периодически перескакивал с открывавшегося перед ним снежного пространства на дракона помладше, что заставляло того невольно скукоживаться изнутри от накатывающего тошнотворного чувства дискомфорта.
Такова была задача Сугроба на предстоящие каникулы — стажировка под пристальным надзором своего наставника Айсберга, профессионального стражника и воина. Его опыт и профессия выражались не только в каждом его движении, резком, чётком и жёстком, отточенном до идеала, но и в характере: всё для него должно быть по правилам, а приказы командира исполняться обязаны без вопросов и пререканий. Сугроб уже давно принял это и смирился со своей участью, однако в самом начале своего обучения его успели отмутузить на несколько лет вперёд за непослушание. Что поделать, совсем ещё маленький был...
Сугроб фыркнул про себя, скосив взгляд на своего наставника так, как только мог, чтобы не повернуть к нему голову. Военное воспитание не дало ему скривиться, чего бы он очень хотел сейчас сделать.
Он ненавидел своих родителей, ненавидел их всей душой. Сугроб никогда не был уверен в том, действительно ли он хотел быть королевским стражником и защищать своё племя в случае необходимости. Ему просто не оставили выбора. За него всё решили ещё с того момента, как он вылупился из яйца. С раннего детства его муштровали, не давали самому выбрать, чем заниматься в свободное время, да и в целом делали всё, чтобы сын возненавидел своих отца и мать. И у них это получилось.
Его начали учить военному искусству, едва ему исполнилось полтора года, что по меркам абсолютно любого племени поразительно рано. Он учился уворачиваться от ударов, использовать эффективнее своё ледяное дыхание и в целом драться, причём не только с использованием когтей, но и с помощью крыльев и хвоста. К сегодняшнему моменту Сугроб благодаря суровому отцовскому подходу к обучению сына овладел своим телом в бою настолько хорошо, что мог бы при желании даже с закрытыми глазами размозжить голову противника о землю, даже не дрогнув. Помимо этого его учили двигаться как стражник, в основном в качестве наказания. Довольно часто за какую-либо крошечную провинность его оставляли стоять ночью перед домом, причём в том месте, где его было видно из окна, и «сторожить». И не дай бог он шевелился или отвлекался... Мало того, что маленький Сугроб получал смачную оплеуху, так ещё и продлевалась эта пытка минимум на час.
И вот сейчас, стоя у королевских врат, Сугроб почему-то начал злиться из-за того, как часто эти все воспоминания на него накатывали. Наверное, за счёт ассоциаций... И вот, стоя рядом с Айсбергом, молодой ледяной уже вовсю мечтал, как его отпустят домой, ведь знал, что дома никого нет, — и отец, и мать до позднего вечера на службе, — поэтому он сможет спокойно посидеть в тишине и покое.
Он не знал, сколько ещё времени прошло, но в какой-то момент Айсберг оторвался от копирования статуи, подняв голову к нему, взглянул на солнце и тихо, но чётко прорычал:
— Свободен.
Внутренне Сугроб ликовал, однако старался внешне никоим образом этого не показать.
— Благодарю, — сказал он, коротко кивнув, и, получив ответный кивок, уверенно и по-военному отточенным шагом отошёл от ворот, а затем взмахнул крыльями и взмыл в пронизанный морозом воздух.
По правде говоря, он совсем не знал, действительно ли хотел быть воином и стражником. Его просто-напросто лишили права выбора, потому он никогда и не задумывался об этом. Только вот что-то внутри него противилось той участи, к которой его так усердно подготавливал отец, коего он ненавидел особенно сильно. Сердце болезненно ныло при одной лишь мысли о том, что будет заниматься всю жизнь. Представлять это ему не хотелось совершенно.
Спустя какое-то время он оказался возле своего дома. С облегчением выдохнув, он открыл дверь и вошёл внутрь, после чего тут же направился в сторону своего спального места. Устало вздохнув, он плюхнулся на ледяную глыбу и перевернулся на спину. Холод, исходивший от этого огромного куска льда, приятно согревал.
Задумавшись, Сугроб поднял лапу к потолку и принялся отсутствующим взглядом рассматривать её. Бритвенно-острые когти, способные при грамотном использовании в мгновение ока разорвать любому дракону глотку, опасно поблёскивали в тусклом солнечном свете, попадавшего в хижину сквозь небольшое окошко на противолежащей спальному месту Сугроба стене.
Он не имел ни малейшего представления, как ему быть со своей жизнью. Тому давлению, что оказывает на него отец, противостоять он попросту не может, а сбежать... Сугроб не был уверен в том, хватит ли ему на это духа. Да и к тому же, он их единственный потомок, именно на него родители возложили свои надежды, и его пропажа определённо сподвигнет их на какие-либо действия, способствующие его поимке. Пусть их семья и не особо влиятельная, но талантливые воины, к коим относится и Сугроб, если быть честными, всегда находятся под неким наблюдением. Не в прямом смысле, конечно. Однако если кто-то такой, как он, исчезнет, то поиски организуют за считанные дни, в отличие от ситуации, если сбежит кто-то менее талантливый или уж тем более занимающийся чем-то, что к службе отношения не имеет.
Сугробу стало необычайно грустно и паршиво на душе. Всё своё детство он посвятил тому, от чего его воротит, и при этом он не в состоянии сделать с этим ровным счётом ничего.
Горло невольно сдавило. Если бы отец не бил его за слёзы каждый раз, он бы расплакался. Но нет, ему удалось сдержаться. Хотя это никак ему не помогло.