Первые D/J

— Я маму люблю. Она… Она… Я даже объяснить не могу. Убить готов за ее слезы, поэтому устроил это все. Думал, что отомщу обидчикам, и все станет, как прежде. Хотя бы все получат по заслугам. Блять, Юль, я так ошибался… — Даня посмеивается. Звучит пугающе, если честно. — Она меня, как кукловод за веревочки дергала, а я велся. Я не хочу сидеть рядом с ней на привязи, но и бросать одну в таком состоянии не могу… Не знаю, что делать…

— А твой отец? Что он говорит? — сама не замечаю, что перехожу на шепот. Наверное, боюсь спугнуть открытого Даню, в которого втюрилась без памяти.

— На развод подал. Хочет откреститься от нее.

Я не знаю, что сказать на это… Перед глазами Жанна всплывает. В тот самый момент на выставке. Она и отец Милохина.

Я пытаюсь прогнать противную картинку, но она не исчезает, заставляя меня пропитываться чувством вины.

— Прости, Юля… Что обидел… Что поступил так… Я не хотел…

Я застываю. Вибрации за ребрами усиливаются. Волной проходят по телу.

Слова застревают в горле. Хочется плакать, и я начинаю часто моргать.

Даня берет мои руки в свои. Сжимает. Переплетает пальцы. Прижимает к грудной клетке.

Я чувствую, как быстро стучит его сердце. Не размеренно, как обычно, а так, словно вот-вот сломает крепкую преграду.

— И тебя терять не хочу, Юля. Не в этот раз. Этот шанс я не упущу. Ни за что.

Молчу. Как можно что-то говорить, если перед глазами мутнеет, и сердцебиение достигает максимальных оборотов?

Сжимаю пальцы и утыкаюсь носом ему в макушку. Пахнет сигаретами и улицей.

Прикрываю глаза, стараясь дышать ровно, но не получается. Страшно потерять этот момент. До ужаса и внутренней дрожи. Даже глаза боюсь открыть. Вдруг все это окажется сном. Шуткой воображения.

Я лишь крепче прижимаюсь к Дане, пытаясь тем самым выразить все чувства, которые испытываю.

Данил

— Ещё! Та-а-ак! Бей! Ещё! — Аристарх ходит вокруг меня кругами, пока я без остановки бью импровизированного соперника.

Пот льётся градом, стекает по спине прямо в трусы, со лба капает в глаза.

Меня сегодня словно в костёр кинули. Бью, не переставая. Чётко в цель.

Хочу прогнать из головы дурные мысли о матери, чтобы не водили там грёбаные хороводы. У меня нет злости. Если только небольшой её осадок на дне. Кажется, вчера меня подключили к бесперебойному источнику питания позитивными эмоциями.

Я знал его место нахождения – адрес, этаж и нужную дверь.

И хотел туда вернуться, обеспечив тем самым прочную связь между мной и Юлей.

Не знаю, почему, но именно к ней рванул после посещения больнички. Мама была в хреновом состоянии. Наглоталась каких-то таблеток. Еле откачали.

Я поговорить с ней не смог толком, так как она находилась в апатичном состоянии и никак не реагировала. Всем видом транслировала обиду.

Странно, только в этот раз я не чувствовал вины за то, что не находился рядом. Меня триггерило другое — отец.

Он не пытался помочь ей. Не знаю… Объяснить как-то, что не хочет с ней жить.

Бля, да он ничего ей не пробует сказать! Тупо оплачивает лечение и на этом все! Словно они не жили столько лет вместе! Будто и ребенка общего нет!

Ведёт себя, как последняя мразь!

На развод подал, и она, узнав об этом, сразу схватилась за бутылек с какой-то отравой. Треш, с какой стороны не посмотри.

И я был знаком только с одним человеком, которому мог рассказать об этом. Юля.

Вчера из меня поплыли признания. Не хотел улыбаться и делать вид, что все нормально, ведь ни хрена не нормально!

Мне нужно было найти выход, и я видел лишь один — психолог или психиатр.

Маме мог помочь только специалист, потому что травить себя из-за развода, мать твою, глупость!

— Хороший настрой, Даня, — Аристарх дает отбой, и я останавливаюсь, хватая ртом кислород. — Сегодня сконцентрирован, хвалю.

Тренер скупо улыбается, и это действие преображает его лицо. Смотрится неестественно, словно ему кожу растягивают через силу. Или я уже привык к его недовольству и серьезности.

— Ещё бы курить бросил, и цены бы тебе не было, — хлопает по плечу, вызывая у меня усмешку.

— Её и так нет. Или вы работорговец?

— Смешно, — снова растягивает губы в улыбке и указывает на раздевалку, — с тебя достаточно, и да, — останавливается в шаге от меня, — никаких драк вне этого ринга, — намекает на сбитые костяшки.

— Ага, — не могу такого обещать, но киваю, мысленно скрещивая пальцы.

Может мне ещё в церковь ходить из-за своих мыслей?

Усмехаясь, иду в раздевалку, оттуда в душ, освежаю изнеможённое тело, влезаю в свежую одежду и выхожу из здания.

Сегодня пасмурно. Дуборина такая, что хочется обратно к Аристарху нырнуть.

Но я сажусь за руль и двигаюсь в «СПАРТАК». Иван Александрович не спешит возвращать меня в команду, да и я, судя по всему, ещё не готов.

На парковке жду минут десять, когда явится Лабук, и стартую, стоит его пятой точке заземлиться на соседнее пассажирское.

Рожа у друга недовольная. Я бы сказал слишком мрачная. После днюхи Ростовой не узнаю пацана. Будто подменили.

Вроде иногда выдает все те же приколы, но в глазах читается другое. Сложно объяснить. Внешне ничего не изменилось, а по внутренним радарам пролетают сигналы SOS.

— Ты у нас теперь тоже с хомутом на шее? — убирает телефон, криво улыбается и смотрит на дорогу. — Можем устраивать траур?

— Ха-ха-ха, как смешно, — направляемся в боулинг, где договорились встретиться с остальными, — если хочешь нажраться в доску, то не используй меня, как повод.

— Потеря друга, чем не повод? Наши ряды редеют. Плачевно.

— Сам случаем не влез в тот же хомут? — стебусь, конечно, а Кирилла аж передергивает.

— Не дай Бог, — показательно крестится, — чтобы я, да с одной, нет. Моя персона слишком ценная. Не для личного пользования.

— Типов вай-фай?

— Ага, несу пользу людям. Прекрасной половине человечества в частности.

— Так пора выделить тебе отдельную полку в сексшопе.

— Да. Не для одной цацы мама ягодку растила.

— Дебил, — останавливаю машину около торгового центра.

Лабук ржёт. Что-то про ценность своего члена заясняет, а я пишу Юле, что скоро её заберу. Она вроде как с Ростовой по бутикам рванула.

Впервые мне хочется променять тусовку в боулинге с пацанами на прогулку с девушкой.

Да, я особо никого и никуда не водил. Так. Для галочки, чтобы пустить пыль в глаза и сбить последующую обиду за неоправданные ожидания.

Не заморачивался со свиданиями и подарками, а в отношении Юли хочется сделать все и сразу.

Остановились на прогулке по набережной. Как в прошлом году. Погодка не радует, но моя девочка захотела пройтись, значит я уступлю.

Иду с Лабуком и возле лестницы сталкиваюсь с Кристиной. Та сверлит меня глазами и демонстративно отворачивается.

Её подружки что-то пиликают. Что-то явно адресовано мне.

Пожимаю плечами. Плевать. На данный момент у меня есть проблемы посерьезнее.

Нужно с Грехом поговорить. У него есть родственники со связями. Вроде как со своей клиникой. Может, он сможет чем-то помочь. Хотя бы подкинуть инфы.

Только нужно вытащить его из боулинга, чтобы поговорить с глазу на глаз. Без свидетелей.

Получается через полчаса, когда Фил и Лабук сцепляются языками, доказывая друг другу свою значимость.

Мы с Дамиром сваливаем из здания.

Я достаю сигарету, потому что тема щепетильная. Как таким делиться?

Юле с трудом сказал, а Грех вечно в глаза смотрит и в выражениях не стесняется.

Кратко ему излагаю проблему, избегая конкретики.

Не говорю, что матери нужна психологическая помощь.

Дымлю, как паровоз, а он лишь молча кивает. Хмурится. Зевает даже. Добавляет моей внутренней агонии полешек.

Каждую вену, блядь, выворачивает, пока жду его ответа. Тот поправляет ворот куртки и забирает у меня пачку с сигаретами.

— Кому-то близкому нужна помощь, да? — сцепляю зубы крепче. — Ты же у нас птица гордая. Просто так не попросишь, — усмехается, прикуривает и выпускает клубы дыма в холодный воздух. — Я с дядькой переговорю. У него много спецов.

— Спасибо, — в лёгких становится больше места. Расправляются.

— Я так понимаю, что распространяться не хочешь? — киваю. — Тогда это по его части, — криво улыбается. — У него даже какая-то шишка из администрации голову лечила. Все папки с грифом «секретно».

Отлично. Главное мать уговорить на лечение.

— Все так серьезно? — вдруг спрашивает, протягивая пачку с сигами. — Не смотри так, Даня. Мы все помним, что ты сотворил ради матери. Я не идиот. Ради кого бы ты еще так впрягался? — хлопает по плечу. — Решим. Пацанам не скажу. Пойдем, а то Лабук скоро искать начнет.

После разговора с Грехом определенно становится легче.

Мне словно с грудной клетки убрали колючие жгуты. Вентиляция лёгких улучшается. Пульс приходит в норму. У меня получается отвлечься от мыслей о матери на некоторое время.

Мы с пацанами играем в боулинг и обсуждаем следующую игру команды.

Соревнования по волейболу на уровне области, и мне интересно позовет ли меня Иван Александрович.

Желание громить все вокруг отступило, но этого мало, чтобы Лабуков подписал петицию о помиловании.

Видимо, об улучшении моего состоянии ему должен сообщить Аристарх. Тогда вероятность возвращения в команду до соревнований увеличивается в два раза.

С Дамиром договариваемся созвониться, и я прощаюсь с парнями.

Меня же ждёт моя Юля.

Пока иду к тачке, набираю ей сообщение. Жду ответа с сигаретой в зубах.

Когда скидывает геолокацию, сразу сажусь за руль и вжимаю педаль газа в пол.

Не терпится увидеть её. Даже кожу на пальцах жжёт от предвкушения нашей встречи.

По нужному адресу расположено кафе.

Останавливаю машину около здания и сообщаю Юле, что прибыл.

Нервно стучу пальцами по рулю и, когда Гаврилина появляется в поле зрения, задыхаюсь нахрен.

Красивая до одури. В короткой черной куртке, рваных джинсах и ботинках. На голове красуются любимые мной ушки.

Сердце тут же принимается совершать смертельные трюки.

Я выбираюсь из тачки, тут же сгребаю Юлю в объятия и впечатываюсь губами в её дурманящие.

Грудину заливает жгучим теплом, потому что она не сопротивляется моему напору. Сдается. Не совсем, конечно.

Скованность нутром ощущаю, но эгоистично радуюсь тому, что не посылает меня.

С трудом отрываюсь от сладких губ и открываю дверь. Жду, когда Юля сядет, и сам обхожу машину, чтобы устроиться на сиденье.

Не знаю, отражается ли на моем лице волнение, но давлю довольную лыбу и подмигиваю Милым Ушкам, заводя мотор.

Она не спешит что-то говорить, кусает алые губы, привлекая мое внимание, и смотрит на лобовое стекло.

Движение на удивление без пробок. Транспорта мало, и мы быстро добираемся до набережной.

Поворачиваюсь к Юле. Взгляд сам падает на черную сетку колготок, которые видны через дырки на джинсах.

— Юль, — тянусь к ней, пальцами лезу к оголенной коже и хочу порвать эту блядскую сетку, - до сих пор хочешь гулять?

— Угу, — вырывается у нее задушено, пока я скольжу губами по шее и вдыхаю её запах.

Хочется остаться в тачке, посадить Юлю к себе на колени и целовать. Долго. Чтобы до срыва крыши.

— Хорошо, — еле отрываюсь от нее, — пойдем.

Оказавшись на улице под порывами ветра, вижу, как Гаврилина ежится, но её глаза лихорадочно блестят.

Беру ее за руку и веду к киоску, в котором беру большой стаканчик горячего шоколада.

Вручаю его своей девушке и улыбаюсь, как идиот. Никак не могу прогнать эти эмоции. Всего размазывает от нее.

— А ты не хочешь? — удивленно хлопает ресницами, намекая на горячий напиток. Ухмыляюсь, наклоняюсь и делаю глоток, глядя Юле в глаза. Смущается. — Как твоя мама?

Держу улыбку на лице до последнего, но она медленно сползает.

Отворачиваюсь, крепче сжимаю тонкую кисть Юли и веду ее вдоль набережной.

Больше не хочу вплетать мать в наши отношения. Итак все испортил.

— Поправится.

Выжимаю, стараясь выглядеть оптимистичным. Во рту слюна становится горькой. Сразу накатывает чувство вины перед Юлей за чертову выставку.

Я должен был остановить Крис, проверить, не удумала ли она что-то, но предпочел отойти в сторону, наивно полагая, что меня отпустит.

— Ты всё-таки прошла курсы по иллюстрации? — перевожу тему, вспоминая, что видел планшет с открытым наброском. Красиво.

У Гаврилиной определенно есть талант.

— Да, ещё летом, — скашивает на меня взгляд и тут же отводит его на реку, приближая стаканчик к губам.

Делает несколько глотков горячего шоколада, облизывает губы, а я ощущаю, как по спине пролетает холодок.

Юля была в городе всё это время… Мы ведь могли столкнуться раньше, и не было бы никакого Шумова.

Крепче стискиваю зубы и ее кисть, пытаясь успокоить демонов внутри. Они просыпаются и кровожадно скалятся, присваивая себе Юлю.

До покраснения глаз доводит одна мысль, что могло у них быть, или было… Сглатываю…

Отпускаю её руку, чтобы достать сигарету. Понимаю, что перебарщиваю с никотином, но увеличиваю дистанцию с Гаврилиной и дымлю.

Она бросает на меня странные взгляды. Я не могу их распознать.

Чувствую, что не ровно ко мне дышит, впитываю жадно, только барьер между нами не исчезает.

Ломаю себя по итогу. Подхожу к ней и утыкаюсь носом в волосы чуть выше уха. Сердце колотится все сильнее.

— Я с Дамиром поговорил. Маме нужен мозгоправ, Юль. Грех поможет, — чуть ли не шепотом, потому что открывать свои чувства не привык.

Но Гаврилина лишь на такие порывы откликается. Вот и сейчас обнимает сама, прячет лицо у меня на груди.

Наверняка слышит, что за ребрами гудит мотор. Будь другая на ее месте, оттолкнул бы. Постыдился показывать, как меня колбасит от происходящего.

Как стремно, что мать постепенно теряет связь с сознанием. Произносить это вслух еще хуже. Реальность добивает.

Стоим на месте долго, будто прилипли друг к другу.

Юля допивает напиток, пока гуляем по набережной. Мне даже холодный ветер в кайф.

Наблюдаю за тем, как она улыбается. Ушки эти из волос умиляют.

В какой-то момент доходит, что я не просто зависим от нее. Люблю…

Осознание проносится током по венам. Напрягает весь организм.

Я перестаю улыбаться, как полоумный. Сердце вот-вот треснет от напора чувств, которые по своему объему превосходят все возможные.

— Что-то не так? — Юля перестает улыбаться, а я застываю с телефоном в руке.

— Нет, — трясу айфоном в воздухе, — хочу тебя сфоткать. Улыбнись, Юль.

— Нет… — отмахивается, пытается спрятать лицо, но мне удается сделать несколько кадров, пока мы дурачимся.

Слышать ее смех и вовсе вышка по ощущениям.

Ставлю одну из фоток на заставку и убираю телефон в карман куртки.

Снова тяну ее к себе, но на этот раз присасываюсь к губам отнюдь не по-детски. Напираю. Заставляю танцевать ее язык с моим.

Так вкусно, мать твою! Шоколадного поцелуя у меня еще никогда не было.

— Хочу тебя, Юля… — выдаю, не успевая остудить кровь. Гаврилина каменеет. Тут же, словно я сказал что-то обидное. — Красивая… — трусь о ее нос, как долбанный котенок. — Моя… Моя Юля…— она вроде обмякает, но все равно отстраняется. — Юль?

Она упрямо молчит, пока я выискиваю в ее лице ответ на вопрос. Что не так?

— Если ты только из-за этого со мной, то… — краснеет, как рак, а я улыбаюсь. — Это не смешно!

— Юль, — прижимаю к себе. Сопротивляется. У меня выскакивает идиотский смех. — Да стой ты! — еле заставляю посмотреть мне в глаза. — Не захочешь, ничего не будет. Я хочу, чтобы ты рядом была. Слышишь? Подожду, сколько нужно.

— Да?

— Да, — улыбаюсь еще шире от ее смущения, — только долго не тяни, а то передо мной слишком сладкий десерт. Боюсь, что не сдержусь и съем.

***

Есть вещества, которые ты пробуешь лишь раз, и всё — попал в стойкую зависимость.

В этом случае разум подает тревожные сигналы о том, что тебя можно спасти, что подводит сугубо телесная оболочка, но ты силён духом и сможешь победить.

Как с допингом в спорте. Необходимо скрутить волю в кулаке, стиснуть зубы и работать над собой.

В случае с Гаврилиной так не получается.

Я будто в ловушке, из которой нет выхода. И мозг, и тело настроены на один радар. Ловят одну волну. Других попросту не существует.

Помешан на ней конкретно, а после прогулки по набережной и вовсе привязан к ней.

Понимаю, что чувствую. Люблю. От этого слова пробирает до самого нутра.

Страшат ощущения, но они приносят кайф в огромных дозах, изо дня в день я его ловлю, тиская свою Юлю.

Дорываюсь до новых участков ее прелестного тела и сгораю заживо.

Хочется сорваться с катушек и отлюбить её, как умею, но отчего-то стопорю процесс.

Нет желания быть с Гаврилиной, как с другими. Настроен на что-то незабываемое.

Одно, а не многочисленное. Вот только весь свет перекрывает мать со своими закидонами.

После очередного цирка уже вернулась с больницы.

Отец скинул на меня заботу о ней. Хотя с заботой я погорячился. Скорее контроль.

Я, скрипя зубами, слежу за тем, чтобы она снова не вкинула в себя какие-нибудь таблетки.

Жду, когда Грех устроит мне встречу со своим дядькой.

Оказалось, что все проще, чем я думал. Основная сложность — уломать мать на лечение.

И тут я не знал, с какой стороны к ней подойти. Все мысленно подбирал слова, но не начинал столь «приятную» беседу.

С ней вообще сложно было перебрасываться даже парой фраз.

За простым вопросом следовали обвинения и нытье, которого раньше она в мой адрес не кидала.

Я выжидаю удачного момента, когда мы будем дома, а не среди толпы. Не хочу устраивать прилюдное шоу. Мама тоже стала напряженной в моем присутствии.

Раньше прижималась ко мне и ласково называла, а сейчас отстраненно водит пальцем по кружке и смотрит в окно.

Как пробивать путь к ее сознанию, если там бетонный блок?

— Мне нужно отъехать ненадолго, — начинаю первым.

Юля ждет. В универе нам не удалось пообщаться. Она с Инной крутилась, а меня преподы за прогулы отчитывали.

Потом к Аристарху усвистал и в больницу. До Милых Ушек дорвался с самого утра, когда зажал в машине. И все. Мне этого катастрофически мало.

— Конечно, — на лице матери появляется кривая улыбка. Бросает на меня взгляд, как в свое время на отца. — Езжай. Раз у тебя есть дела поважнее.

— Мам, — со свистом тяну кислород в легкие.

Вся еда поперек горла становится.

Она складывает руки на груди. Под глазами синева. Губы сухие. Волосы потеряли свой блеск.

Из милой хрупкой женщины она превратилась в злобную и чужую тетку.

— Я не останусь одна, не переживай, Данюша, — произносит с усмешкой и вновь исследует взглядом окно, — иди туда, где важнее.

До хруста сжимаю кулаки и стискиваю зубы. Ненавижу такие ходы. Убивает же без анестезии.

— Перестань, — сиплю на низких нотах, — я нормально с тобой поговорить хотел.

— Неужели? Ты хотел, сынок? А я вот тоже хотела побыть с тобой, но… — часто моргает и отворачивается. — Открой дверь, если не сложно, — указывает на дверной проем, когда по всей квартире разлетается трель.

Кто-то активно жмет на звонок и не убирает палец.

Со скрипом отодвигаю стул и выхожу из кухни. Сердце почему-то ускоряет ритм своих сокращений.

Каждый шаг громким гулом пролетает по черепной коробке.

Дергаю ворот толстовки, чтобы снизить его давление на шею, открываю дверь и ошарашенно смотрю на гостью. Хотя, чему я удивлен? Кого еще мать могла позвать мне назло?

— Впустишь? — Кристина задирает свой нос и показывает максимум надменности и важности.

В университете ходит, как обиженная принцесса. Даже поприветствовать не в состоянии, а сейчас наигранно улыбается. В глазах страх.

Отхожу, напрягаясь всем телом, когда в нос ударяет аромат ее приторных духов, закрываю верь и смотрю на то, как Крис снимает куртку, разувается и поправляет волосы.

— Зачем приперлась?

Она округляет глаза, притворяясь невинной овечкой.

За несколько лет общения изучил ее повадки и сейчас чувствую концентрированный шлейф фальши.

Другой бы не заметил, а я по жестам вижу, что озабоченная подруга детства врет.

— Твоя мама попросила с ней побыть. Ей одиноко… — игра мастерская не придерешься, и это жутко раздражает. — Что… — пищит, когда сокращаю между нами расстояние и прижимаю к стене, сжимая пальцы на тонкой шейке. — Что ты творишь? — шипит и бьет по моей руке своими.

— Лучше бы ты обходила наш дом и семью стороной, Крис.

— Больной, — перестает сопротивляться и улыбается, как полоумная, — ради своей серой мыши стараешься? Так я тебя обрадую, твоя мама никогда ее не примет.