Первые D/J

Юлия

Я без сил опускаюсь на один из стульев, которые стоят в коридоре больницы, сжимаю пальцами стаканчик с кофе.

Чувствую, как на плечо ложится горячая ладонь. Жанна держится лучше, чем я.

По выражению ее лица не угадаешь, что испытывает. Жалость? Боль? Радость? Сплошная маска, за которой я, увы, не могу рассмотреть истинных чувств.

Сейчас попросту не способна адекватно реагировать на происходящее.

Я хочу вломиться в палату к Дане, но меня не пускают.

Сознание соглашается с весомыми доводами врача, а сердце, конечно же, нет. Оно на куски разрывается от боли.

Глаза воспалены и не могут больше выплескивать литры слез. Я безжизненно ожидаю, когда меня пустят к Милохину.

Вячеслав Алексеевич ушел договариваться с главврачом, чтобы мне разрешили быть с Данеф, пока он находится в таком состоянии.

У него нет переломов, лишь многочисленные ушибы и сотрясение.

Только Даня не спешит приходить в сознание уже почти сутки.

Мы бродим по больнице из угла в угол и надеемся на лучшее.

Хорошо, что водитель иномарки вызвал скорую и полицию. Сам признал свою вину.

Первый снег. Гололед. А он не поменял резину… В итоге не справился с управлением и на скорости зацепил Даню.

Что было бы, если бы удар пришелся не по касательной, представлять страшно.

Я крепко зажмуриваюсь, чтобы этот ужас не возникал перед глазами, потому что слова Милохина до сих пор врываются в уши.

Люблю тебя, Юль… Недоверие твое, как ножом режет…

Когда память подкидывает мне их, из груди вырывается то ли всхлип, то ли странный вздох.

Жанна сразу прижимает меня к себе.

Сначала напрягаюсь, а потом обмякаю в ее руках, верчу стаканчик пальцами и не прикасаюсь к горячему напитку.

Пытаюсь смириться с реальностью. Это уже произошло. Это не сон. Даня находится в нескольких метрах от меня, без сознания, и когда придет в себя, неизвестно.

Все-таки тяну к губам стаканчик с кофе и делаю глоток.

Горячая жидкость мгновенно оживляет мой уставший организм.

Я вытягиваюсь по струнке, когда к нам с мамой подходит Вячеслав Алексеевич.

Мужчина хмурится, но кивает мне на дверь в палату Дани.

Сердце тут же начинает стучать, как ненормальное.

Я смотрю на него, потом на маму, не имея сил подняться. Ноги будто ватой набили.

— Выбил для тебя разрешение, Юля, — Вячеслав Алексеевич улыбается. Скупо, как позволяет ситуация. — Иди.

Я, не чувствуя своего тела, поднимаюсь, отдаю стаканчик с кофе Жанне и иду в палату.

Каждый шаг отдает в груди противной вибрацией. Волнуюсь очень сильно.

Когда открываю дверь, шумно тяну воздух в легкие.

Даня лежит на больничной койке. Голова забинтована. На щеке яркая ссадина. У меня все внутренности сжимаются.

Я прикрываю дверь тихо, чуть ли не крадусь и опускаюсь на край кровати.

Невесомо, чтобы не задеть капельницу. Пальцы дрожат, когда тянусь к его раскрытой ладони.

Запах медикаментов разъедает слизистую.

Мне не нравится находиться в больнице. Я постоянно мучаюсь от тошноты.

Если бы я рассказала ему о матери, то ничего бы этого не было. Мы бы не поссорились, и он не ездил по городу.

Чувство вины накатывает внезапно.

Я часто моргаю, чтобы прогнать жгучие слезы, и после даже не двигаюсь.

Сижу, водя большим пальцем по ладони Милохина и молю бога, чтобы он скорее открыл глаза. Сказал что-то наглое, сгреб меня в охапку, поцеловал. Да, что угодно! Только не это…

Правда, наш покой нарушают.

Приходит медсестра, убирает капельницу, заставляет сесть на стул или вовсе в кресло, которое миролюбиво стоит в углу, но очень далеко от Дани.

Я отказываюсь отходить от него, сижу и кусаю губы, пока не наступает ночь.

Меня просто вырубает от недосыпа. Я помещаю голову на руки и засыпаю в самом неудобном положении, которое можно только выдумать.

Просыпаюсь от того, что дверь в палату громко хлопает.

— Сынок… — я щурюсь, пытаюсь разглядеть спросонья хрупкую женщину, которая застыла на пороге и не двигалась. — Боже, Данюша… — на тон выше взвизгивает, почти истерично.

Я не успеваю понять, как она подлетает ко мне и с силой дергает.

Теряя равновесие от неожиданности, я падаю на пол и кривлюсь от боли.

До мозга постепенно доходит, что это мама Милохина. Не самое лучшее знакомство…

— Все из-за тебя! Все. Из-за. Тебя! — накидывается на меня. Я еле успеваю прикрыть лицо руками. — Взялась на мою голову! Влезла в кровать к моему сыну, идиотка малолетняя! Пошла вон! Пошла вон отсюда! Кто вообще тебя сюда пустил?!

От ее криков впадаю в ступор.

Отворачиваюсь от ударов и благодарю медперсонал, который прибегает на крики взбалмошной женщины.

Ее оттягивают от меня, выпроваживают в коридор. Ко мне подходит медсестра, спрашивает о самочувствии и тяжело вздыхает.

— Тебе бы отдохнуть, девочка, — смотрит на Даню, который пребывает в одном и том же положении, — сообщат, когда он придет в себя, — я поджимаю губы и отчаянно мотаю головой, — тогда хоть спустись вниз в столовую, поешь. Не хватало, чтобы в обморок здесь грохнулась, а с этой, — кривится, слыша крики из коридора, — разберутся. Иди.

Я киваю. Из палаты не выхожу, пока медсестра ставит капельницу.

Когда голоса в коридоре стихают, осторожно открываю дверь и выхожу из палаты.

В грудь бьет острое чувство, будто я Милохина сейчас предаю. Но приходится спуститься вниз, именно там около столовой я сталкиваюсь с Вячеславом Алексеевичем.

Мужчина выглядит не лучше, чем я. Щетина больше. Под глазами синева, словно не спал всю ночь.

Он приветствует меня кивком и, взяв за локоть пальцами, отводит в сторонку.

— Мне рассказали, что произошло, — уводит взгляд на пол, а я глубоко вдыхаю. От столовой веет разными запахами. Не могу распознать, чем именно пахнет, но желудок реагирует. Жалобно урчит, удивляя Вячеслава Алексеевича. — Ты не ела?

— Нет. Не хотелось.

— Пойдем, — слегка подталкивает в сторону двери, — Даня мне спасибо не скажет за то, что позволили тебе голодной ходить. Кстати, — мужчина пропускает меня вперед, — ты за выходку Оли прости. Она не в себе сейчас.

Почему-то становится неприятно. За себя. За Даню. Его мать на меня так накинулась, словно точно знала, по чьей вине он сейчас лежит без сознания.

— Не обращай на нее внимания, Юля. Оле нужно лечение, а после того, что она здесь устроила, ей придется его пройти, — Вячеслав Алексеевич отводит меня к столу, — сейчас возьму тебе завтрак.

Мужчина отдаляется, а я не могу понять, что испытываю. Вроде он ничего плохого не делает, но мне почему-то становится противно.

Может, из-за того, что он с моей матерью крутит шашни и не уходит из семьи, или причина в его отношении к Дане?

Я опускаюсь на стул и пытаюсь не думать о Жанне и их связи с Вячеславом. Сейчас важен только один человек, и он, к сожалению, не может произнести ни слова.

***

— Юля? Юль? — тихий голос Жанны врывается в сознание, но я не могу открыть глаза. Веки будто клеем намазали. — Проснись, Юля? — со стоном всё-таки заставляю себя пробудиться и часто моргаю, привыкая к полумраку.

Я сижу в кресле в палате Дани. Передо мной стоит мама, ласково смотрит, ставит на колени поднос с ароматной едой и опускается на корточки.

Я знаю, о чем она сейчас начнет говорить, и в горле образуется не ком, а каменная глыба.

Даня уже больше суток не приходит в себя.

Врачи разводят руками, мол, никаких серьезных травм не обнаружено, но такое бывает после сотрясения.

Я жду. Терпеливо жду, когда он откроет глаза и заговорит со мной. Ситуация пугает. Очень сильно.

На ум сразу приходят фильмы, в которых главный герой впадает в кому и не выходит из нее. Ужаснее и представить нечего.

Я ведь ему самого главного не сказала, промолчала, когда могла признаться, и сейчас изводила себя этим. Я ведь так люблю его. Так сильно люблю…

— Тебе нужно отдохнуть, и желательно сделать это дома, — Жанна говорит тихо, будто боится разбудить Милохина, кивает мне на кружку с горячим какао и печально улыбается. — Понимаю, что вряд ли тебя уговорю, но… Хотя бы до утра стоило домой съездить, Юля.

Я отрицательно качаю головой, принимаюсь за еду, которую принесла мне мама, и борюсь с отвратительным чувством обреченности.

Оно разрастается, как снежный ком, и не дает ясно мыслить.

Жанна ждет, когда я перекушу, снова спрашивает, не передумала ли я ехать домой, и, получив нет в ответ, уходит.

Я остаюсь наедине с Даней. Сажусь около кровати на стул, беру его руку в свою и сжимаю ее. Несильно, но с чувством.

Так хочется передать ему мысленно, что он мне очень нужен. Только я молчу и не произношу и слова вслух. Про себя кричу! Толкаю его! Истерю! Но внешне этого не проявляю.

Громко вздыхаю, проводя подушечкой большого пальца по его ладони, и прикусываю нижнюю губу, чтобы не разреветься.

Глаза все равно предательски увлажняются, и я вытираю слезы рукавом толстовки.

Медленно вдыхаю и выдыхаю, не прекращая смотреть на лицо Милохина. Успокаиваюсь.

Днем я разговаривала с Инной и Кириллом. Последний сам на себя не похож. Они приходили в больницу вместе. Не знаю, случайно ли это получилось, или всему виной план Ростовой.

Таким серьезным я Лабукова еще не видела. Он требовал посещения, но врач не разрешил. Если придет в сознание, то его смогут навещать, а сейчас в палате могу находиться лишь я, благодаря стараниям Вячеслава Алексеевича.

Злость Кирилла не передать словами. Он готов был здесь все разнести, матерился.

Только потом мне Инна на ухо шепнула, что он винит себя в произошедшем. Мол, если бы остался с ним до победного, то ничего бы не случилось. И да… Я его прекрасно понимаю… Сама мучаюсь, проигрывая в голове совсем другой сценарий. Только назад уже не перемотаешь, и получилось так, как есть. Остается лишь надеяться на лучшее.

Маму Милохина больше не видела и не спрашивала у Вячеслава Алексеевича, что с ней. Было неприятно.

На коленках остались синяки от удара об пол. Её злобный взгляд вызывал мурашки по телу.

Я, конечно, могла поступить иначе, но не заслужила такого обращения. Как к этому отнесется Даня, когда придет в себя, одному богу известно, но я точно ни слова не скажу. Не хочу лезть в их семейные дела.

Со своими, как оказалось, не все так просто.

Главное, чтобы он открыл глаза, произнес что-то и был здоров, а остальное решится.

Приподнимаюсь, рассматриваю тень длинных ресниц на его щеках и невесомо целую в губы. Они все такие же мягкие и нежные. По телу мгновенно пролетает жар.

— Очнись скорее, — шепчу, находясь все в том же положении, — люблю тебя, — добавляю тише.

Сердечный ритм ускоряется, будто я произношу эти слова, глядя ему в глаза. Волнительно. Страшно, но я бы очень хотела сказать это в другой обстановке.

— Повтори, — дергаюсь, от неожиданности чуть не сношу стул, — не так громко, Юль… — Даня кривится, моргает и пытается улыбнуться, пока я растерянно хлопаю ресницами. — Голова, как чугун, — Милохин со стоном касается пальцами бинтов, а я безмолвно указываю на дверь рукой.

— Я врача позову…

— Юль, нет. Не надо, — он манит к себе пальцем, — сядь. Все нормально же. Просто поспал, — улыбается, — позже позовешь. Сядь.

Я часто хватаю ртом воздух. По щекам скатываются слезы. Против моей воли. Я рада. Бесконечно рада, что Милохин наконец-то открыл глаза. Боже…

Возвращаю стул на место, тихо опускаюсь на него и не могу оторвать взгляда от Дани.

Он находит рукой мою ладонь и крепко сжимает ее. Отвечаю тем же, едва справляясь с желанием кинуться ему на шею и сдавить объятиями.

— Скажешь еще, — голос Милохина хриплый, — а то я начинаю думать, что мне приснилось, — уголки его губ нервно подрагивают, пока я собираюсь с духом, чтобы повторить заветные слова.

Волнение такое, будто я собралась перед толпой запеть, хотя не умею.

— Я тебя люблю, — краснею. Сердце тарабанит за ребрами так, словно это последние минуты моей жизни. — Я так сильно испугалась… — не выдерживаю.

Слезы из глаз вновь прыскают. Водопадом проходятся по щекам, опаляя их. Кожа уже стала слишком чувствительной к соленой влаге.

Кажется, что каждая пролитая капля разъедает ее, как яд.

Даня тянет меня за руку к себе. Сама не понимаю, как оказываюсь прижата к его грудной клетке.

Руки покоятся на плечах. Чувствую, как громко стучит его сердце в такт моему разбушевавшемуся.

Милохин прижимается губами к моим соленым от слез.

— И я тебя люблю, Юль, — шепчет, но я слышу.

Каждое его слово похоже на удар молнии.

Слышать по телефону — это одно, а вот так… Совсем другое. Пробирает до мурашек.

Я дрожу, словно выбежала на улицу без верхней одежды, и мороз берет меня в свой плен.

Некоторое время мы не двигаемся, а потом Даня стонет. Я, конечно, пугаюсь. Тут же отстраняюсь от него.

— Что-то болит?! Надо…

— Юль, — улыбается, задерживая меня, — звезды перед глазами, но точно не от того, что я об асфальт кукушку сотряс, — смешно ему!

— Все равно нужно врача позвать, — уперто повторяю, а он скашивает взгляд на свои ноги.

Я не сразу понимаю его посыла, а потом стремительно краснею. Хотя, казалось бы, куда еще сильнее?!

— Позовешь, — прикрывает глаза после неудачной попытки подняться, — когда кровь отольет, — взглядом указывает на свидетельство своего возбуждения, — от него. Расскажи что-нибудь, иначе будем вечность ждать.