Первые D/J

Вру, конечно. За грудиной все еще свербит от его предательства, но уже не так сильно. Он мог бы поговорить со мной честно, да и мать тоже, а они решили все сами. Теперь моя очередь сепарироваться. Я не хочу и дальше пачкаться в их грязи.

— Даня… — мама начинает часто моргать.

У меня вместо жалости возникает совсем другое чувство — раздражение.

Поднимаюсь, иду к выходу, слыша, что всхлипы матери стали громче. Зовет меня шепотом.

Гашу мерзкое ощущение за ребрами, беру спортивную сумку и выхожу из квартиры. Спокойным шагом направляюсь к тачке.

Мне срочно нужна разрядка. Нервы натянуты до предела. Если нечаянно задеть, то чеку сорвет.

Как только дохожу до машины, меня резко дергают назад за плечо. Разворот, и в нос влетает каменный кулак.

Боль адская, но я держусь на ногах. Звезды перед глазами постепенно исчезают.

Вижу грозное лицо Шумова и улыбаюсь. Не весело мне. Скорее наоборот. Защитная реакция прет. Я ведь даже не думал, что скажу ему, а оказалось, что и не нужно.

— Че ты лыбишься, а?! — рычит, хватая меня за грудки. В рот попадает кровь. Нос он мне вмял на отлично.

— Я не баба, чтобы плакать.

За такой ответ прилетает еще раз. Совесть говорит, что стоит дать пацану спустить пар, но эгоистичная сволочь во мне побеждает. Я бью и попадаю в цель.

Скалимся. Снова набрасываемся друг на друга. Падаем на асфальт. Никто не хочет уступать. Колошматим друг друга так, что кажется, не на жизнь, а на смерть боремся.

Во рту усиливается привкус крови. Когда в очередной раз подрываемся на ноги, Димон улыбается. Рожа побитая. Одежда потрепанная, как у бомжа. Не думаю, что у меня вид лучше. Чувствую себя хреново, и это мягко сказано.

— Мог сразу сказать, — на выдохе говорит и упирается ладонями в колени. Сипло тянет кислород.

В глазах обида и ненависть. Мне от себя противно. Да, мог, но вновь поступил по-скотски. Наверное, натура такая. Весь в отца.

— Мог, — выпрямлюсь. В спине отдает тупой болью. Кривлюсь. Хлопаю руками по карманам, забыв, в каком из них лежит пачка сигарет. Достаю, отхожу к бордюру, сажусь на него и прикуриваю.

Шумов заземляет свой зад рядом, протягивает руку.

— Ты же не куришь вроде, — на мое замечание реагирует агрессивным взглядом.

Пожимаю плечами и отдаю ему отраву. Большая часть сиг сломана, но он достает одну, втягивает никотин жадно, как и я.

Молчим. Мотор за ребрами маслает тише с каждой минутой. Кровь холодеет. Разум очищается от шлака. Чудо-терапия, сука, а не драка.

— Ты – мудак, — тушит окурок кроссовкой, — но выбор не мой, а Юли.

— Так просто, — усмехаюсь. Шум снова убивает взглядом. — Даже угрожать не будешь.

— А смысл? — криво улыбается, прищуривается, достает еще одну сигарету, мне протягивает. Беру. Дымим. — Если бы любила, то не предала.

— Она не виновата, это я все.

— Похвально, — летит смешок. — Юля свой выбор сделала. Да, и ты непробиваемый, смотрю. — вздыхает. — Счастья молодым, как говорится. К лучшему, нет места в моей жизни девушкам сейчас.

— Что случилось?

На мой вопрос лишь ржет и качает головой. Курит. Бросает окурок под ноги и поднимается. Скашивает на меня взгляд.

— Друзьями мы не будем, Даня, сорян, — криво улыбаемся друг другу, — но, если обидишь Юлю, на пол шишки больше бить не буду. Только на полную. Бывай, — все-таки протягивает руку.

Пожимаю ее и смотрю, как Шумов удаляется к своей старенькой Ладе. Одной проблемой меньше.

***

— Хреново выглядишь, — отвешивает замечание Лабуков, когда садится ко мне в тачку на пассажирское.

Сам не лучше. Рожа опухшая. Перегарище источает, будь здоров. Если бы не холодный ветер за бортом, то я бы все стекла опустил, а так кидаю ему банку со жвачкой. Хоть как-то освежит свой поганый рот.

— Хорошо отметил, да?

Улыбается, но как-то натянуто. На него не похоже. Обычно без дополнительных стимуляторов ударяется в рассказы о своих приключениях, а тут будто с мыслями собирается.

— Нормально, — с тяжелым вздохом проводит по волосам и бьется затылком сиденье, — теперь не знаю, что делать.

— Опять накосячил?

— Хуже. Сорвал джек-пот, — облизывает губы, пока я завожу мотор и плавно выезжаю с парковки около «СПАРТАКа». — От бати получил, конечно, за вчерашнее. Гонял полдня по залу. Полы там сейчас блестят, как у Чеширского яйца.

Ржем вместе. Только Кирилл как-то невесело. Спрашивать о подробностях выигрыша не тороплюсь. У самого варево внутри такое, что можно с обрыва прыгать.

Юля молчит, а я одергиваю себя, чтобы не сорваться с места и не провести у ее дома несколько суток, как заядлый сталкер.

Эгоистичная тварь во мне орет, что необходимо дожимать ее, но совесть, какого-то хрена, просит подождать, пока Гаврилина успокоится и примет то, что вчера произошло.

До меня самого допирает не сразу, что не будет уже, как раньше. Теперь либо она вся моя, либо сдохнуть без вкусных губ.

Самое идиотское, что в голову не приходит ни одной хорошей мысли, как ее порадовать. Раньше было проще. Раньше не было моего косяка. Теперь же можно мозг сломать о тупые варианты подката, которые в нашем случае не возымеют эффекта.

Пока бесцельно гоняем по городу, мать успевает оставить около сотни пропущенных вызовов, не меньше.

Раздражает ее маниакальная помешанность на отце. Ушел и ушел. Я вот не парюсь, где он пропадает. Сейчас не волнует, как он проводит время.

Между нами давно черная кошка тропу натоптала. Сердце по привычке сжимается. Перед глазами картинки с горькими слезами матери.

Очередная волна раздражения и практически неконтролируемой злости.

Лабук замечает, как меня перекашивает от вибрации телефона, и шумно выдыхает.

Подголовник сиденья вновь страдает от того, с какой силой друг в него вдалбливает свой затылок. Я бы тоже постучал лбом о руль, но нос не простит мне двойной порции боли.

— Останови около кофейни, бро, — указывает на знакомую вывеску. Рядом находится кондитерская.

В памяти тут же материализуется Юля, торт, вечер за столом в бывшей бабкиной квартире.

Идея генерируется быстро, и я подрываюсь вместе с Кириллом, вот только тот идет за кофе, а я покупаю эклеры.

В свое время этот подкат сработал. Может, сейчас сердце Гаврилиной дрогнет. На полную амнистию я не надеюсь, но побитое лицо и коробка со сладостями должны сделать свое дело.

— Держи, — Лабук впихивает мне в руку большой стакан с кофе, кутается в легкую куртку и стреляет у меня сигарету. — А то глазам больно на тебя смотреть, — усмехаюсь, когда он очерчивает сигой мой фейс, — так понимаю, дружба с боксером не состоялась?

— Ага, — делаю глоток бодрящего.

Желудок скручивается. После завтрака сегодня больше ничего в него не попадало, а так-то уже вечер, и тренировка была максимально интенсивной.

Мышцы требуют восстановления, но разум отказывается. Юля. Только она меня волнует в данную минуту. Почему молчит? Что-то же можно было ответить на сообщения?

— Значит, завалил новенькую, — выдыхает дым. Всматриваюсь ему в глаза и не вижу ни капли привычного стеба. — Ваш засос под дождем весь чат видел.

По спине пролетает холодок. Вот откуда Шумов узнал. Я-то думал, что ему Юля покаялась.

— Это уже серьезно, — криво улыбается друг, достает телефон, щурясь и держа сигарету зубами, — смотри. Не знаю, кто автор, но красиво получилось. Я почти прослезился, — ржет, когда толкаю его в плечо.

Кадры воскрешают ощущения, делают их острее и желаннее. Хочется повторить, но… Получается, Гаврилина не в курсе, что осталась без парня, и хана ее отношениям.

Возвращаю телефон Кириллу и сжимаю кулаки. А ведь упоротый эгоистичный ублюдок внутри был прав. Надо дожимать.

Медленно втягиваю в себя дым. Лабук наблюдает за мной. Наверняка уже знает, куда меня понесет.

Без слов садимся в тачку. По дороге к Юлиной квартире допиваю кофе. Нервная система ловит крышесносные баги.

— Я тут подожду, — Кирилл откидывается на сиденье и зевает, пока я спешно хватаю коробку с эклерами и тащу задницу к подъезду.

Код не помню. Но мне на удачу, дверь открывается, и я вижу Инну. Глаза удивленные.

— Привет, — растягивает слово и скашивает взгляд за мое плечо.

Оглядываюсь. Лабук вытащил свое тело на проветривание. Ростова бледнеет.

Киваю, прохожу внутрь и уже в лифте до меня допирает, какой джек-пот сорвал друг. Не верится, конечно, но, как еще объяснить их гляделки.

В нужную дверь колочу громко, игнорируя кнопку звонка. Стучу кроссовкой по полу и шумно выдыхаю, когда Юля открывает.

Растерянная. Домашняя. И я наглый. Напираю с ходу. Вваливаюсь в ее квартиру. Закрываю дверь.

— Я соскучился, Юля, — протягиваю ей коробку с эклерами, — поговорим?

Юлия

Я растеряна. Нет. Не так. Я потеряна в пространстве и времени и не верю своим глазам.

Даня у меня в квартире. Улыбается немного напряженно. Вручает мне сладости в коробке, на которой красуются знакомые вензеля.

Стоит увидеть чертовы закорючки, как внутри скручивается не просто пружина, а приходит в действие огромный механизм с миллионом мелких деталей.

Мне дышать физически больно от воспоминаний, которые ударяют по воспаленному сознанию и откидывают меня в прошлое практически на год.

Милохин не оставляет мне возможности мыслить своим поведением, ликвидирует все шансы спасти свое сердце от очередного удара и смотрит прямо в душу.

Хотя контакт зрительный, но пробирает до чувственной дрожи, и это он меня еще не касается.

Я облизываю губы и отрицательно качаю головой. Какие могут быть разговоры?! У меня внутри перемалываются органы, как зерна в кофемолке.

Процесс дыхания усложняется. Легкие разбухают и давят на ребра. Глазные яблоки вновь начинает жечь.

И не потому что я помню выставку, а из-за чувств и желаний, возникающих при взгляде на Даню.

Они совершенно не уместны и никак не обоснованы. Разве что идиотскими физиологическими потребностями, которые во мне разбудил Милохин своими горячими поцелуями и ласковыми руками.

У меня вспыхивают щеки от того, что я, находясь сейчас на расстоянии от парня, который меня нагло предал, представляю другие картинки, отодвигая на второй план упавшие на дно отношений с Шумовым.

Ощущения смешанные. Особенно после прочтения переписок и прослушивания голосовых сообщений.

— Юль, — Даня шумно выдыхает, — я понимаю, что накосячил по-крупному, но дай мне шанс все исправить. Хорошо?

Его голос попадает в уши словно через преграду. Сердечная мышца принимается усиленно сокращаться, пока Милохин ждет от меня ответа.

А я не знаю, что ему сказать!

Просто не в состоянии выдать хоть какой-то звук.

Оживаю лишь в тот миг, когда он разувается и подходит ко мне, окутывая своей энергией, как плотным коконом.

Повторяется вчерашнее — я становлюсь безвольной куклой, которая полностью подчиняется Милохину, вязнет в нем, как муха в сладком сиропе, и наслаждается собственной погибелью.

Невыносимо понимать, что жаждешь быть с человеком, который способен причинить тебе чудовищную по своим масштабам боль.

Я отступаю на шаг, показывая, что не готова сейчас принимать его.

— Это значит нет, Юля? — спрашивает, сжимая челюсти и кулаки, но в голосе сквозит то ли мольба, то ли отчаяние.

Иные интонации, которые Даня выдавал раньше, находясь со мной наедине. Это подкупает.

Я перевожу взгляд на коробку и прикусываю нижнюю губу. Я провела целый день в компании с Инной. Без гаджетов и интернета.

Мы говорили о всякой чуши, ели сладости и избегали щекотливых тем. В моей голове не укладывалась новость о ее связи с Лабуковым. В ее очевидно тоже.

— Проходи, — выжимаю из себя, разворачиваюсь и иду в кухню, чтобы сделать нам чай. В конце концов, с меня не убудет, если я проявлю гостеприимство.

Только включив чайник и поставив коробку со сладостями на стол, я замечаю на лице Дани следы драки. Ссадина на переносице. Характерный кровоподтек. Припухлости под глазами. Сердце заходится в нервном ритме, и я громко сглатываю.

— Юля… — пространства для побега в комнате нет, и я вжимаюсь поясницей в столешницу кухонного гарнитура, когда Милохин подается вперед и помещает руки по обе стороны от меня. — Я ведь правда соскучился.

— Не надо, — отворачиваю голову, чтобы Даня не коснулся губами моих. Они итак горят и пульсируют в ожидании ласки, а его близость и вовсе включает кнопку желания на полную катушку. — У меня все еще есть парень, и по отношению к нему это…

— Нет у тебя парня, — резко обрубает. Я тут же поворачиваюсь голову и натыкаюсь на его недовольный взгляд. — С Шумом мы уже поговорили.

— Подрались? — произношу шепотом, но в груди все клокочет. Вот откуда эти следы! Боже… Дима знает…

— Поговорили, Юля.

— Но…

— Нормально поговорили. Если тебя интересует, то узнал он не от меня, — я только рот открываю. Даня внимательно следит за моими реакциями. — Кто-то заснял, как мы с тобой целуемся и скинул в чат.

Каждое слово впивается в кожу острыми клыками. Я лишь рот открываю.

Насколько же больно даже представить реакцию Димы. Видимо, каждая эмоция отражается на лице, потому что Милохин отступает.

Отводит взгляд в сторону. Скрипит зубами. Злится, делая вид, что рассматривает окружающую нас обстановку.

— Кофе, если есть, и покрепче, — отворачивается, отходит от меня и садится за стол, широко раскинув ноги.

Даня прищуривается, наблюдает за мной, пока я разливаю кипяток по кружкам, и удивленно поднимает бровь, когда ставлю перед ним заварник с чаем.

Внутреннее трепыхание продолжает выбивать из колеи, но не настолько, чтобы я стала перед ним послушной девочкой.

Мне хочется протестовать, хотя бы в таких мелочах, потому что физически я ему проигрываю.

— Не ровно к нему дышишь? — с хрипотцой в голосе произносит Милохин. Я отхожу к кухонному гарнитуру, сохраняя тем самым между нами дистанцию, сжимаю кружку руками и пожимаю плечами. — Юля…

— Что ты хочешь от меня услышать? Дима не заслужил такого отношения. Он… — проглатываю противный ком в горле, не представляя, как буду смотреть Шумову в глаза. — … хороший.

— Я заметил.

Даня открывает коробку, берет эклер и запихивает его в рот. Жутко аппетитный аромат наполняет комнату, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не взять себе хотя бы один.

Смотрю, как Милохин расправляется с парочкой и возвращает внимание мне.

— Я не уйду, пока ты не дашь ответ.

— Какой?

— Ты дашь мне еще один шанс? — усмехается. — Хотя нет. Ты дашь мне еще шанс, Юля, иначе придется все эклеры в кондитерской скупить.