Молчанка

Когда Герман уходит, Ян еще долго смотрит ему в спину, не решаясь повернуться к Полине. Они ни разу не говорили вот так, с глазу на глаз, только переписывались, но летом их общение почти сошло на нет из-за Зубина, который все каникулы сторожил ее, как цепной пес. Его дружки разъехались по домам, и он маялся от скуки. Единственным его развлечением стало донимать свою несчастную девушку: мысль о том, что Полина может хорошо проводить время с кем-то, кроме него, выводила Зубина из себя и сильно унижала, поэтому он принуждал ее сидеть рядом с собой круглыми сутками и никуда не пускал одну. Помешавшись на контроле, он взял за правило каждый вечер проверять ее телефон — пробегал глазами все переписки, чтобы убедиться, что Полина не шлет никому поцелуйчики, сердечки и прочую сопливую лабуду и не фотографируется в зеркале в одном нижнем белье для других парней. Общаться с ними Зубин ей не запрещал, по крайней мере, вслух он этого никогда озвучивал. Но мгновенно зверел, стоило Полине завязать с разговор с каким-нибудь «типом», и требовал немедленного отчета, «кто это, нахрен, такой». Тогда и без того измученной постоянными подозрениями Исаевой приходилось подолгу оправдываться перед одержимым бойфрендом, мол, это — это просто одногруппник, пожалуйста, не удаляй переписку, там лежат решенные контрольные и принятые курсовые умников со старших курсов, они нужны. А это — бывший одноклассник, наши родители вместе ездят в отпуск, прошу тебя, не надо его блокировать, ладно? У нас ничего не было, клянусь, я бы, я бы никогда, ты же знаешь!

Чат с Яном Полина очистила заблаговременно — в последний день учебы, попросив не писать ей и дождаться, когда она выйдет на связь сама, если представится случай. Но, как ни печально, сделала это лишь дважды. Первый раз — глубокой июньской ночью. Ян, разумеется, спал и увидел сообщение только утром, когда его ответа уже никто не ждал. Второй — в середине августа. Разговор вышел коротким и невнятным. Речь у Полины была бессвязная: в тот вечер она здорово напилась и сама не знала, зачем написала. Ян, как ни пытался, никак не мог уловить ее настроение, которое менялось словно по щелчку пальцев, становясь то плаксивым, то игривым. В конце концов, он сдался и перестал отвечать, решив просто дать Полине выговориться, чтобы посмотреть, к чему это приведет.

«Жаль, что я не встретила тебя раньше, чем Дениса»

Отправив это роковое сообщение, она вышла из сети, и с тех пор Ян больше ничего от нее не получал. Но перестать думать об ее словах не мог. Он постоянно корил себя за то, что струсил и не подошел к Полине первым, ведь Зубин ни капельки не заслуживает такую девушку, как она.

Полина блестяще сдала экзамены и поступила на бюджет, а этот утырок получил место в вузе по квоте, как сирота. В прошлом году она за два дня написала курсовую и защитилась на «отлично», ни разу никуда не подглядев, а Зубин и читает-то с трудом, чуть ли не по слогам. У Полины безупречное поведение, нет ни одного дисциплинарного замечания и приводов в полицию, а ее дружок не сегодня завтра точно загремит в колонию. Он умеет только то, чему научился у пацанов во дворе — травить подростков всякой дрянью, пинать по почкам тех, кто слабее, и играть в лесенку с пивом, пока не затошнит. А Полина неплохо показывает себя на волейбольном поле, у нее убийственная подача: на одном из первых матчей она случайно сломала палец девчонке из противоположной команды, слишком сильно ударив по мячу.

Немыслимо, как она вообще могла связаться с кем-то, вроде Зубина. Приворожил он ее, что ли?

— Все нормально? — наконец поборов смущение, спрашивает Ян.

Полина брезгливо морщится.

— И как ты его терпишь? — вздохнув, она поворачивается к застывшей рядом Карине и кивает в сторону бара. — Принеси мне еще виски.

— Но ты только что заказала бокал, — неуверенно возражает она.

— Я сказала, принеси еще.

Поджав губы, Карина коротко кивает, отставляет Полинин бокал на маленький стеклянный столик у дивана, опускает голову и проскальзывает мимо них с Яном к бару. Она привыкла быть третьей лишней и уже не обижается, когда подруга избавляется от нее под каким-нибудь нелепым предлогом. Хотя в этот раз ей бы хотелось остаться, ведь Миронов гораздо приятнее большинства их однокурсников. Он хорошо воспитан и не говорит гадости о девушках, не грубит и не позволяет себе лишнего.

Печально, что таких парней почти никогда не выбирают.

— Он не все время так, — оправдывается Ян. — На него многое свалилось в последние недели.

Полина насмешливо фыркает.

— Может, мне его еще пожалеть?

Ян поспешно качает головой.

— Нет. Нет! Разумеется, нет. Просто... Я хотел сказать, иногда обстоятельства вынуждают людей становиться мудаками, ведь так? — неуверенно предполагает он.

Полина смотрит на него долгим пронзительным взглядом, будто понимает, каково это, и утягивает их обоих на диван. О Томилине они говорят недолго, потому что Ян вдруг вспоминает о Маршевой, и Исаева замолкает на полуслове, помрачнев сильнее прежнего.

— Я просто заступилась за подругу, — отрезает она, как будто эта тема ей неприятна. — Может, я немного перестаралась, но...

— Заступилась за подругу? — озадаченно переспрашивает Ян.

Он не слышал, чтобы Маршева цапалась с кем-то из однокурсниц до того, как взбесила всех своей интрижкой с Томилиным. Она вообще не имела привычки лезть к кому-то первой и всегда держалась особняком, в отличие от своей отмороженной подружки Макаровой, которая, сорвавшись с поводка, стала бросаться на всех подряд.

Полина раздраженно вздыхает и аккуратно, одними кончиками пальцев, чтобы не размазать макияж, потирает глаза.

— Карина втрескалась в Томилина еще в первую неделю учебы. Постоянно канючила: познакомь, познакомь. А я сама его не знала. Говорила ей, давай подождем, когда мне дадут ночь в клубе, позовем его, тогда и поворкуете. Но все пошло наперекосяк: Маршева оседлала Томилина первой, и на Карину смотреть стало больно. Она так плакала... Я слез хуже не помню. Разве что мамины, — прервавшись, Исаева откидывает голову на спинку дивана и некоторое время неподвижно смотрит в потолок, словно собираясь с силами, чтобы сказать то, что собиралась. — Так что этот урод прав. Это все я. Это из-за меня Маршеву начали травить.

Признание дается ей нелегко, потому что она знает, какая за ним последует реакция. Таким людям, как Миронов, не приходится бороться за свое место и постоянно доказывать, что они достойны того, чего добились. Им не вставляют палки в колеса, а всюду расстилают ковровую дорожку, и потому они понятия не имеют, на что порой приходится идти простым смертным, чтобы их перестали считать пустым местом.

Полина начала проявлять жестокость еще в школе. Держала в страхе всю параллель и порой пугала даже учителей. Отличников никто не любит: их делают изгоями и всячески издеваются. Боясь оказаться в классе белой вороной, Исаева сразу же сдружилась со слабыми против сильных, а потом подавила и их. Таким образом она выбилась в лидеры всего за пару недель и прочно удерживала эту позицию до самого выпускного.

Поступив в университет, Полина осталась верна своим принципам и ясно дала другим понять, кто теперь у руля. Перечить ей не смели, потому что она производила впечатление человека, способного прикончить тебя голыми руками, и, кроме того, всегда была права. По крайней мере, уверенность, с которой она говорила о чем бы то ни было, не позволяла ни на минуту усомниться в ее словах. Но именно это и сыграло с ней злую шутку.

Доставать Маршеву Исаева стала по двум причинам: во-первых, она надеялась, что Карина хоть немного взбодрится, когда увидит, как несладко приходится ее сопернице, во-вторых — ждала, что эта маленькая дрянь наконец отстанет от Томилина и больше не будет путаться под ногами.

Но в какой-то момент ситуация вышла из-под контроля, и уже мало кто помнил, чем Маршева им так насолила.

— Это я сделала ее мишенью. Было легче легкого убедить остальных, что раздвинуть ноги в грязном, вонючем душе перед первым встречным может только жалкая потаскуха. Я просто сказала, и они послушали, — с неуместной гордостью говорит Полина, наклонившись к Яну. В ее голосе проскальзывают стальные нотки. — Так что это из-за меня с Маршевой даже в столовой никто не хотел сидеть рядом — боялись что-нибудь от нее подцепить.

Произнося это, Исаева с каким-то садистским удовольствием наблюдает, как меняется лицо Яна. Он не откроет ей Америку, когда скажет, что это мерзко и подло, и ее поступкам нет оправдания. Чтобы утешить подругу, вовсе необязательно было прибегать к издевательствам. Есть тысяча других, более гуманных способов кого-то вразумить. В конце концов, они же не пещерные люди и могли просто поговорить!

Но какой теперь смысл распинаться? Полина не нуждается в лишних напоминаниях о том, кто она такая. Злобная заносчивая стерва, вообразившая, будто мир — это ее личная песочница. И хорошо, если Ян, узнав правду, решит держаться от нее подальше. Пусть катится. Она по этому поводу и слезинки не прольет!

Проститься с ним будет гораздо проще, чем всю оставшуюся жизнь надеяться, что он когда-нибудь ее поймет.

— Но ведь это не ты рассказала всем, что они были вместе, — немного пораздумав, спокойно возражает Ян, глядя ей в прямо глаза.

Полина растерянно моргает. Он вообще слышал, что она только что сказала?

— Н-нет, не я.

— Значит, если бы не несчастное сердечко Береевой, то разбилось бы чье-нибудь еще, — преувеличенно беспечно заверяет Ян, пожав плечами. — Это же Герман. Покажи мне хоть одну девушку, которая не была в него влюблена.

Хохотнув, он расслабленно откидывается на диване и подпирает голову рукой, глядя на Полину с неприкрытой нежностью (и... восторгом?), чем окончательно сбивает ее с толку. Разве она не рассказала ему свой самый страшный секрет? Хотя, конечно, это не то, чтобы была большая тайна. Все прекрасно видели, как Исаева нападала на Маршеву в университете, буквально не давала той прохода, и догадывались, что за этим стоит что-то личное, ведь Полина все никак не успокаивалась, словно вознамерилась разрушить ее жизнь до основания, а затем и его превратить в руины, уничтожив любую возможность построить что-либо заново.

И Ян тоже был тому свидетелем. Он почти год наблюдал, как Полина измывается над несчастной однокурсницей, но ни разу не вмешался. Держался отстраненно, не пытался их помирить и, самое главное, не стучал. Все это время Полина списывала поведение Миронова на его глупую, безнадежную влюбленность, но... Неужели он готов закрыть глаза на все, лишь бы быть с ней? Разве это не противоречит его мировоззрению сраного моралиста? И, кроме того, встав на ее сторону, Ян совершит предательство — если он собирается настаивать на невиновности Исаевой, значит, должен будет повесить всех собак на своего лучшего друга.

Осознает ли он это? Или надеется усидеть на двух стульях? У Полины нет ответов на эти вопросы прямо сейчас. Но в словах Яна, обращенных к ней, нет ни осуждения, ни презрения. Они подобраны с филигранной точностью и почти убеждают ее, что он не притворяется.

И Полина вдруг чувствует слабый проблеск надежды.

— Откуда Карина узнала, что произошло? — внезапно интересуется Ян. Его лицо принимает серьезное выражение.

— Ей сказали девчонки из студсовета.

— А им кто?

— Понятия не имею, — Полина вяло пожимает плечами. — Это важно?

Ян перемещает руку за голову и задумчиво перебирает волосы на затылке. Герман просил его не трепаться и держать их план в тайне, но втягивать Исаеву в эту сомнительную историю обманом нечестно, так что он говорит:

— Мы думаем... Нет, мы почти уверены, что у Маршевой кто-то был.

Полина заинтересованно приподнимает брови.

— То есть?

— В полиции сказали, она плотно на чем-то сидела. Не мне тебе рассказывать, но обычно девчонки не достают это сами. Боятся, что их поймают, поэтому сваливают всю грязную работу на своих дружков, — быстро оглядевшись, Ян близко наклоняется к Полине и понижает голос, перейдя на заговорщицкий шепот. — По нашей версии, Маршева с кем-то встречалась, и он снабжал их обоих. Денис ни о чем таком тебе не говорил?

Полина вздрагивает и резко отстраняется.

— Мы... — поколебавшись, бормочет она. — Мы расстались.

Придя в смятение, Ян невольно приоткрывает рот.

— Расстались? — глухо повторяет он.

— Я не знаю, кто к нему ходит. И мне, честно говоря, все равно, — неохотно отвечает Полина, отвернув лицо.

Сейчас было бы уместно спросить, что случилось и как она переживает разрыв, но Ян забывает о вежливости и направляет все свои усилия на то, чтобы не вскочить с дивана и не начать выкрикивать какую-нибудь кричалку. Он не был так счастлив с тех пор... офигеть, да никогда он не был так счастлив! Жаль, что у Полины всего один стакан виски. По такому поводу можно и бутылку открыть.

— Прости, что прошу, но, — прочистив горло, нарочито ровным голосом начинает Ян, стараясь не выдать своего внутреннего ликования. — Спроси его. Если он что-то знает...

— Это бесполезно. Он ничего не скажет, — перебивает Полина. — За это в тюрьму садят, понимаешь? Ему осталось учиться всего год. Он должен получить диплом, а не срок.

— Знаю, знаю. Ты просто...

— Я не буду, — упрямится она, — понятно?

Ян вскидывает руки в примирительном жесте.

— Ладно, ладно. И не надо. Все равно идея фигня.

Он отступает не только потому, что Полине, очевидно, больно об этом говорить, но и из-за неожиданного укола ревности, ударившего в грудь. Она не обязана, но все равно до сих пор беспокоится о будущем Зубина, о том, с какими оценками он окончит университет и будет ли у него нормальный выпускной. Конечно, в этом нет ничего удивительного. Надо полагать, они разбежались совсем недавно, потому что Ян видел их вместе первого сентября, после линейки. Он забрел за парковку и застал их целующимися в Полининой машине. Это было странно: стоять там, словно какой-то маньяк, и смотреть, как она стягивает блузку через голову, оголяя плечи и грудь, а Зубин жадно вгрызается в ее шею, опять обдолбавшись какой-то фигни и не дотерпев до дома.

Ян хотел, но не мог уйти. Его тело не слушалось. Ноги как будто окаменели и стали такими тяжелыми, что их нельзя было сдвинуть с места. Полина казалась невероятно красивой. Так легко было представить себя на месте Зубина. Ян живо видел, как она с игривой улыбкой тянется к нему и оставляет легкий дразнящий поцелуй в уголке губ, а затем спускается ниже, ведет языком по скуле, ее дыхание сбивается, когда его руки опускаются на ее бедра, и...

Это не укладывается в голове, но Полина любила Дениса. Возможно, какая-то ее часть до сих пор неумолимо тянется к нему. Но Ян так долго ее ждал и готов подождать еще. Если потребуется, он будет бороться с ее постлюбовным синдромом вместе с ней. Рано или поздно отболит. Зубин не может стать Полининым «навсегда». Он просто не тот человек.

— Ты его бросила? — уточняет Ян, прервав затянувшееся молчание.

— Да.

— Жалеешь?

Пожалуйста, скажи нет. Скажи, что это было лучшим решением, которое ты когда-либо принимала. Скажи, что чувствуешь освобождение. Скажи, что тебе вообще не следовало с ним встречаться.

— Мне не о чем жалеть, — туманно отвечает Полина и встает с дивана. — Пойду найду Карину.

Ян понимающе кивает и отпускает ее, несмотря на то, как сильно хочет остановить. Взять за руку и выдать что-нибудь глупое, только чтобы ее рассмешить, заставить отвлечься. Но Полина из социальных сетей, пишущая ему тайком от своего долбанутого парня, из другого города, до которого полдня езды, — это не та же самая Полина, что сидела с ним рядом, на одном диване, касаясь своим взволнованным дыханием его щеки. Это не та Полина, чье сердце хоть и разбито, зато свободно. Хотеть ее без возможности когда-нибудь получить было просто. Ян говорил и делал все, что вздумается, потому что ей было на это наплевать. Она не имела никаких ожиданий на его счет, а значит, он не мог ее разочаровать, не мог разозлить или расстроить.

Но теперь... Теперь у нее нет парня. Путь расчищен. Ян наконец получил зеленый свет, но совершенно не знает, как себя вести. Как ее завоевать? С чего начать? У него еще не было серьезных отношений, и он слабо себе представляет, как нужно ухаживать за девушками. Приглашения на свидания безнадежно устарели, так ведь? Сейчас это выглядит иначе, как банальная прогулка или поход в кино с билетами на последний ряд.

После романа с Зубиным то, что может предложить Ян, наверняка покажется Полине смертельной скукой. Она ведь привыкла к постоянным американским горкам... Но, если так хочется, необязательно же садиться на те, которые то взлетают до «я тебя люблю», то стремительно падают к «меня от тебя тошнит», правда? Голова может кружиться не только от удушающих слез, но и от смеха. Восторга. От приятного удивления, когда пробуешь что-то новое или просыпаешься там, где никогда не бывал.

Ян хотел бы показать Полине отношения, которые не похожи на непрекращающуюся борьбу. Но как доказать, что он достоин шанса?

Как убедить ее попробовать?

Не сумев отыскать Германа, Ян идет к Макаровой, сидящей на баре в полном одиночестве со стаканом газировки в руках. Опустившись рядом на стул, он в двух словах пересказывает разговор с Исаевой, давая понять, что они выбрали тупиковый путь, потому что Полина бросила этого говнюка и ничего не знает об его делах.

Кира выпускает изо рта трубочку и насмешливо фыркает.

«Врет»

— Я так не думаю, — хмурится Ян.

Отставив стакан, Кира поворачивается к однокурснику всем телом и смотрит на него с жалостью.

«С чего бы им расставаться?»

— Потому что Зубин козел.

«Он был им все время»

«Почему сейчас?», — допытывается Кира.

— Откуда мне знать? — уязвленно отзывается Ян и заказывает коктейль. — Да и какая разница? Я хочу сказать, если бы она просто хотела отвести от него подозрения, то опровергла бы тот факт, что Зубин вообще что-то продавал Маршевой.

Спустя минуту бармен возвращается к ним с бокалом, наполненным апельсиновой газировкой, водкой и льдом, ставит напиток на стойку и пододвигает его к Яну.

Кира досадливо качает головой.

«Вы, парни, слишком узко мыслите»

«И до смешного наивны»

Ян отпивает коктейль и морщится.

«Спорим, ты бы ей поверил»

«Даже если бы она сказала»

«Что Зубина похитили инопланетяне?»

— Почему ты это говоришь? — осторожно спрашивает Ян, напрягшись.

Она знает. Знает?

Кира усмехается и склоняется над доской.

«Ты можешь обмануть Томилина»

«Потому что он ничегошеньки не смыслит»

«В человеческих отношениях»

«Но я вижу, что она тебе нравится»

— Нравится, — не отпирается Ян и делает еще один глоток. — Но это не делает меня ослом.

«Ослом? Нет», — соглашается Кира.

«Влюбленным болваном? Еще как»

Ян закатывает глаза и пихает ее коленом, мол, оставь меня в покое, это не твое дело. Кира равнодушно пожимает плечами и кладет доску на ноги, перевернув ту обратной стороной. Спорить с Мироновым бессмысленно. Он упускает суть. Ей нужен Герман. Нужен прямо сейчас, но он, как назло, куда-то запропастился и непонятно чем занимается, пока его друзья носятся, как обезьяны с гранатами, и только все портят.

Надо было воспользоваться ее планом: похитить Исаеву, связать и пытать, потроша у нее на глазах сумки и сапоги, которые родители привезли любимой дочурке из заграницы. Она бы заговорила, как миленькая, лишь бы спасти свой уродливый ширпотреб.

Допив коктейль, Ян поспешно ретируется, сославшись на то, что должен найти Никиту. Кира неопределенно машет ему рукой: иди куда хочешь. Если к постоянному мельтешению Германа перед глазами она почти привыкла, то в присутствии Миронова ей... неспокойно. Его поведение выглядит подозрительно. Когда все это началось, он злился на Томилина и наотрез отказывался с ним разговаривать. В тот единственный раз, оставшись с Кирой наедине, перед тем, как отвести ее к ним в комнату, Ян признался, что готов донести на своего лучшего друга, если тот не сознается в содеянном сам. Его рвение еще тогда показалось Макаровой странным. Он ведь даже не попытался разобраться, а просто накинулся на Томилина с обвинениями, хотя Герман наверняка говорил, что все было не так. Но друзья ему не поверили.

Почему они ему не поверили?

Кира была уверена в прямой причастности Томилина к случившемуся, потому что имела некоторые доказательства, и весьма убедительные. А Миронов просто вбил себе это в голову, руководствуясь... Чем? Слухами? Собственными домыслами? Как верный друг, разве он не должен был оставаться на стороне Германа до последнего? В какой вселенной возможно, чтобы правда вдруг становилась важнее людей, которых ты любишь, людей, о которых ты поклялся заботиться и оберегать от всего на свете?

Нельзя представить, чтобы Кира отказалась от Леры, даже если бы та была неправа и совершила какую-нибудь подлость. Конечно, она бы не стала слепо оправдывать подругу, но и не позволила бы сделать из нее изгоя. В конце концов, для этого и нужны друзья. Они не выставляют слабости друг друга напоказ, а борются с ними, вместе. Учат смелости и преодолению. Каким-то чудесным образом добираются до самых темных уголков твоей души и исцеляют ее.

Дружба должна лечить старые раны, а не наносить новые. Иначе какой в этом смысл?

Однако Ян, похоже, был нацелен на полное уничтожение своего лучшего друга. Интересно, в чем причина? И с какой радости он вдруг передумал — надо же, как удобно! — именно в тот самый момент, когда на горизонте замаячил другой подозреваемый?

Кира не верит в совпадения. Больше нет. Особенно в те, которые столь нагло бросаются в глаза.

Заметив в толпе Томилина, — наконец-то! — она подпрыгивает на стуле и высоко вскидывает руку, обнаруживая себя.

«Где ты ходишь?», — недовольно интересуется Макарова, когда Герман прогоняет с соседнего стула какого-то пьяного парня и плюхается рядом.

— Был на пробах в кино, — мрачно отзывается он и заказывает водку с тоником. — Не прошел.

«В смысле?»

Герман устало отмахивается.

— Долгая история, — бармен приносит ему бокал. — Как дела у наших голубков?

Макарова закидывает ногу на ногу и пренебрежительно фыркает.

«Твой приятель — подкаблучник и размазня»

Невесело усмехнувшись, Герман делает глоток.

Я так и знал.

«Нам нужен план Б», — настаивает Макарова.

«Мы должны заставить Исаеву говорить»

— Фигня вопрос, — со знанием дела кивает Герман. — Ты паяльником пользоваться умеешь?

«Я уже думала об этом», — смеется Кира, заправив за ухо выбившуюся прядь.

— Ты плохо на нее влияешь, — замечает Маршева.

Она подкрадывается со спины и кладет подбородок Герману на плечо.

Если бы ты не спуталась с каким-то отморозком, мысленно ерничает он, мы бы сейчас не играли с ней в долбаное гестапо, пытаясь его найти.

— Какие будут предложения? — бездумно поглаживая пальцем кромку бокала, спрашивает Герман. — После провала Яна Исаева наверняка станет в пять раз внимательнее и в десять — осторожнее.

Макарова озадаченно прикусывает кончик ручки.

«Может, поставим ловушку?»

Герман бросает быстрый взгляд в сторону Маршевой.

— Может, — расплывчато отвечает он.

— Я сказал тебе отвалить от моей девушки, ущербный!

Следом за гневным воплем, сотрясшим танцпол, раздается глухой звук удара, а потом — тяжелый грохот будто бы от жесткого падения внезапно обмякшего тела на кафель. Отхлынув в разные стороны, толпа обступает несчастного кругом и принимается взволнованно гудеть. Запаниковав, ди-джей стягивает с головы наушники и приглушает музыку. Это ночной клуб в разгар вечеринки, разумеется, здесь будут драки, но почему нельзя было выйти на улицу?!

Вскочив со стула, Макарова подается всем телом вперед, намереваясь... Прекратить мордобой? Просто поглазеть и случайно получить кулаком по лицу? Неважно. Герман успевает поймать ее за локоть и удерживает на месте, качая головой: очевидно, какой-то придурок напился и полез к чужой девчонке, все в порядке, пусть разбираются сами. Поджав губы, Макарова с сомнением оглядывается и предпринимает слабую попытку вырваться.

Может, ей в детстве вместо мультиков бокс включали?, недоумевает Герман. Иначе откуда взялась эта неуемная тяга к зарабатыванию фингалов?!

— Я просто хотел познакомиться! — в отчаянии гнусавит побитый герой-любовник. Должно быть, его хорошенько приложили по носу.

Герман даже не сразу узнает его голос, ведь он выпаливает это на одном дыхании, ни разу не заикнувшись.

О, нет. Нет. Твою-то мать!

Едва не скатившись кубарем со стула, Герман бросается на танцпол и грубо распихивает толпу. Спохватившись, Макарова бежит за ним. Распластанный в ногах у какого-то громилы, Никита жалобно всхлипывает, пытаясь остановить хлещущую из носа кровь.

— Что, затосковал по мамочке? — с отвращением выплевывает нападающий. — Соскучился по сиське?!

Никита обиженно скулит что-то в ответ, чем распаляет того еще сильнее. С раскрасневшейся от злости мордой громила склоняется над своей жертвой, хватает ее за грудки и рывком поднимает на ноги, чтобы вмазать еще разок.

— После такого он еще и шепелявить начнет, — хмыкает Маршева, наблюдая за потасовкой из-за плеча Германа.

И ходить под себя, в панике думает он и кидается разнимать дерущихся.

— Брейк, брейк. Харош! — рявкает Герман громиле в лицо, силясь отцепить его мясистые пальцы от футболки Никиты. — Не видишь, он пьяный!

— Я ему кишки выпущу!

Наконец, Герману удается заставить нападающего отпустить Никиту. Пошатнувшись от мощного толчка, тот чуть не опрокидывается на спину, но Макарова успевает поймать его и притягивает к себе, чтобы понять, сломан нос или нет.

— Не надо портить никому настроение, здоровяк, — с нарочитой небрежностью говорит Герман своему оппоненту, загородив друзей собой. В его неестественно спокойном и уверенном голосе чувствуется угроза. — Просто возьми свою девочку за руку, угости чем-нибудь, поцелуй и скажи, как ей идет это платье.

— Но...

— Ты меня слышал.

Убедившись, что перелома нет, Макарова перекидывает одну руку Никиты через свое плечо, позволяя опереться на себя, и волочет его к бару. Тот с болезненным стоном опускается на стул и, запрокинув голову, зажимает пальцами обе ноздри.

«Ты так захлебнешься», — предупреждает Кира.

«Или сблюешь»

Она требовательно давит Никите на затылок, вынуждая наклониться вперед.

— А-а т-так — у-умру от... о-от п-потери крови! — хнычет он.

Макарова закатывает глаза.

«Не выдумывай»

Бармен приносит им пакет льда. Кира осторожно прикладывает его к ушибу на чужом лице. Никита вздрагивает от холода и недовольно морщится.

«Та девчонка была хорошенькой?», — интересуется она, нависнув над однокурсником.

Он неуверенно пожимает плечами.

— Н-наверное?

«Ты спрашивал, есть ли у нее кто-нибудь?»

— Она... с-стояла одна, — бормочет Никита. Его речь медленная и невнятная, так что Кире приходится наклониться ближе, чтобы хоть что-нибудь разобрать. — Я п-подумал, о-она не б-будет... п-против. Н-ну, з-знаешь...

«Поцеловаться?»

Макарова нечасто бывала на тусовках, но много слышала об этом от Леры, которая пропадала на них все выходные. Она говорила, что любит клубы за то, что здесь все становится проще, потому что происходит не по-настоящему. Когда свет выключается, и музыка начинает играть чуть громче, мир внезапно сужается до одной тесной комнаты, а все, что за ее пределами, исчезает. Это как попасть в параллельную реальность, где тебя никто не знает, и ты свободен делать что угодно. Танцевать, как умеешь. Целовать, кого хочешь. И ничего из этого не будет иметь значения, когда ты вернешься обратно. Никакого стыда. Ответственности. Страха.

Никаких сожалений.

— Б-быть о-одному... п-полный о-отстой, — вздыхает Никита и сползает по стулу.

Кира хочет утешить его, пьяного и несчастного, но не успевает написать ни слова. К ним подбегает запыхавшийся Герман и резко опускается перед другом на корточки.

— Эй, ты в порядке?

Макарова стучит его по плечу, привлекая внимание.

«Жить будет», — обещает она.

Герман переводит обеспокоенный взгляд обратно на Никиту, хнычущего то ли от боли в носу, то ли от обиды.

— О-он... у-ударил м-меня.

— Он тебя чуть не убил!

— Мы уходим, — напряженный голос Яна раздается прямо у них над головами.

Тело Германа каменеет. На лице проступает злобная ухмылка. Он медленно выпрямляется и поворачивается к другу.

— Почему это? — подойдя вплотную, с вызовом спрашивает Герман. Его горячее дыхание оседает на губах напротив.

— Потому что Никита в говно и у него кровь носом идет, — невозмутимо объясняет Ян. — Нужны еще причины?

Притворившись, что задумался, Герман заглядывает ему за спину, уверенный в том, кого там увидит, и оказывается прав. Исаева стоит в паре метров от них, переполненная гневом, сложив руки на груди, и сверлит их маленькую компанию неодобрительным взглядом.

— А может, ты так торопишься уйти из-за своей принцессы? — предполагает Герман. — Она расстроилась и больше не хочет видеть нас на своей суперпупертусовке? — состроив жалобную моську, он размазывает по щекам воображаемые слезы.

Яна передергивает, губы сжимаются в тонкую белую линию. Он долго всматривается в лицо друга, будто ища что-то, но, так и не найдя это, с разочарованием отстраняется.

— Ладно. Оставайся. Мне насрать.

Его усталая покорность выводит Германа из себя. Он хочет схватить друга за плечи, хорошенько встряхнуть и закричать: что с тобой не так? Что с тобой не так?! Еще утром у них все было нормально, но потом Ян нарочно унизил его, а теперь делает вид, будто это Герман облажался.

За что он его наказывает? Они ведь все уладили. Ян признал, что был слишком резок, и даже согласился помочь. Неужели он это спланировал? Солгал, чтобы заставить своего лучшего друга почувствовать, что его больше не принимают и просто терпят?

Это нечестно. Ян не должен был... Он не имеет права так с ним поступать!

— Давай, Рэмбо. Поднимайся, — взяв Никиту за талию, мягко уговаривает Ян и стягивает его со стула.

Зажав доску подмышкой, Макарова подхватывает однокурсника с другой стороны и помогает встать на ноги. Плотно прижавшись к нему по бокам, они с Яном выводят Никиту из клуба. Герман понуро плетется за друзьями, уставившись на свои кроссовки.

— Не понимаю я его, — задумчиво произносит Маршева, поравнявшись с ним, и кивает на Яна. — И тебя не понимаю, — Герман возмущенно вскидывает голову. — Ты же сам придумал этот план. Это ты настоял на этом идиотском спектакле. Чего ты ожидал? Что Ян будет просто стоять и слушать, как ты обзываешь поехавшей маньячкой девчонку, в которую он влюблен? Еще и в ее присутствии! Как бы тогда он выглядел?

Герман достает сигарету и закуривает, издалека наблюдая за Макаровой, тщетно пытающейся усадить сопротивляющегося Никиту на бордюр, пока Ян копошится в телефоне. Как бы он выглядел, если бы позволил говорить об Исаевой... правду? Ну, может, как честный человек, которым все это время и хотел казаться, носясь со своими принципами, как с писаной торбой?! Герман ведь не пытался ее оболгать, а просто напомнил, какую роль она сыграла в судьбе Маршевой — той явно пришлось хуже, чем всем им вместе взятым. Но Ян, похоже, забыл, ради чего и кого они все это начали. Или его благородство заканчивается там, где начинается хрупкое эго Исаевой?

Как так вышло, что Ян готов простить ей что угодно, даже если это идет вразрез с его убеждениями, а Герману — своему лучшему другу — не может спустить с рук одну-единственную грубость, притом высказанную абсолютно справедливо?

Неужели любить — значит, быть лицемером и предавать друзей? В таком случае Герман сделает все, что от него зависит, чтобы никогда не влюбляться.

— Никки, запомни: взрослые мальчики не должны дергать девочек за юбку, это неприлично, — заметив, что Никита, пытаясь подняться, вцепляется в платье Макаровой мертвой хваткой, грозя растянуть его, Герман выбрасывает сигарету, подходит к ним и шутливо отчитывает друга, чтобы тот убрал руку и наконец сел смирно. — Если собираешься флиртовать, то делай это, как положено: просто игнорируй ее.

Макарова пренебрежительно фыркает.

«Ты прав»

«Девчонки обожают показное безразличие»

— Я заказываю такси, — подает голос Ян и прикладывает к уху телефон. — Кира, тебе куда?

— Мы не можем привезти его в общагу в таком виде, — возражает Герман, ткнув пальцем в развалившегося на бордюре Никиту. — Комендантша нас убьет!

Ян устало прикрывает глаза и сбрасывает вызов.

— У нас нет другого выхода, — вздыхает он. — Хочешь оставить его ночевать на улице?

— Н-не н-надо, — умоляет Никита, подтянув колени к груди и уткнувшись в них лбом. — Т-тут хо-олодно.

— Давай вернемся в клуб и подождем внутри до утра, — предлагает Герман.

— Ему нужно в кровать.

— Ему нужно, чтобы у него была кровать, — настаивает Герман. — Он напился и подрался. Комендантша вышвырнет его завтра же!

Спор друзей прерывает резкий хлопок. Вздрогнув, они одновременно оборачиваются на звук и видят Макарову. Она стоит с поднятыми руками, как если бы собиралась осыпать их аплодисментами. Добившись внимания, Кира достает из сумки ключи и машет ими в воздухе.

«Я живу одна»

«Он может остаться у меня»

— Супер, — кивает Герман. — Тогда поехали.

Макарова недоуменно хмурится.

«А ты мне нафиг сдался?»

— Хочешь сама оттирать его рвоту с пола? Пожалуйста, — недовольно бросает Герман, злясь на ее беспечность. Никита, конечно, самый безобидный парень из всех, но он расстроен и пьян — всякое может случиться.

«Он будет блевать?», — ужасается Кира.

Герман пожимает плечами и наклоняется к другу.

— Эй, приятель, как насчет «два пальца в рот»?

Никита в ответ бурчит что-то нечленораздельное.

— Отстань от него, — просит Ян, хлопнув Германа по плечу. — Его никогда не тошнит. Кира, адрес, — торопит он, повернувшись к однокурснице, и снова набирает номер такси.

Кивнув, Макарова пишет на доске улицу и номер дома. Ян отходит в сторону, чтобы слышать оператора.

— А где Богдан? — вдруг вспоминает о брате Герман. Он не видел его уже... пару часов?

«Он просил его не ждать», — невозмутимо передает Кира, будто нанялась к нему секретаршей.

Герман недовольно поджимает губы, но решает промолчать, хотя умирает от желания съязвить по поводу образования их с Богданом неожиданного дуэта. В самом деле, что у этих двоих может быть общего? О чем они говорили? Наверняка обсуждали Германа и то, как смехотворны его попытки вернуть свою прежнюю жизнь. Когда он их застукал, Макарова смеялась, и нет ничего, что веселило бы ее больше, чем его бесконечные провалы. Как и положено старшему брату, Богдан, конечно, не упустил возможность еще сильнее унизить младшего и точно растрепал Кире парочку его постыдных тайн, которыми Герман обзавелся, будучи неразумным, взбалмошным подростком. Должно быть, так они и сдружились — перемыв ему все кости и вдоволь наглумившись над его печальной, но, несомненно, справедливой судьбой, ведь он все это заслужил.

За Яном такси приезжает через пять минут. Он долго прощается с Никитой и дает несколько наставлений по уходу за ним Макаровой, в чем, впрочем, нет никакой необходимости — ей часто приходилось выхаживать Маршеву после тусовок, так что она прекрасно знает, как справляться с алкогольным отравлением и похмельем любой тяжести.

К Герману Ян не подходит. Сев в машину, он небрежно машет другу рукой и захлопывает дверь.

— Козел, — равнодушно бросает Герман. Сил злиться у него не осталось.

Через некоторое время из-за поворота выезжает кряхтящая легковушка. Герман приставляет руку ко лбу козырьком, прикрывая глаза от яркого света фар, и читает номер машины.

— Это за нами, — сообщает он Макаровой.

Кое-как подняв Никиту с бордюра, они заталкивают его на заднее сидение и садятся по бокам: до конца поездки ему лучше оставаться в вертикальном положении, чтобы не укачало. Маршева занимает место рядом с водителем и с любопытством оглядывается на собравшуюся компанию.

— Так вот как ты напрашиваешься к девушкам на ночь? — ухмыляется она, уставившись на Германа, прижатого к боковой двери.

Будь это правдой, Никки уже давно бы спился, мысленно поддерживает шутку он.

Дождавшись, пока все пассажиры усядутся, водитель прибавляет радио и, крутанув руль, отъезжает от клуба. Район, в котором родители снимают Макаровой квартиру, находится на другом конце города. Дорога туда займет минут сорок, не меньше, и Герман не представляет, что будет делать, когда окажется у Киры дома. Учитывая сложившиеся между ними отношения, это кажется слишком интимным — все равно, что прочесть ее личный дневник. К приему гостей она сегодня готова не была, а значит, в квартире им могут случайно попасться на глаза вещи, которые незнакомцам лучше не показывать. К примеру, застиранное нижнее белье или таблетки, принимаемые втайне от других.

Герман не уверен, что хочет знать ее секреты. По крайней мере, раскрывать их таким способом. Может, по приезде ему стоит вместе с Никитой задержаться на улице и перекурить, чтобы Кира успела подняться домой и привести квартиру в порядок? Она наверняка не решится попросить об этом сама, потому что будет смущена. Если бы они с Маршевой были одни, он спросил бы у нее совета. Жаль, призраки не умеют читать мысли. Сейчас это было бы кстати.

Прибыв на адрес, водитель заезжает во двор, глушит мотор у второго подъезда, включает свет и садится вполоборота. Макарова отодвигает от себя Никиту и молча выходит из машины, всем видом показывая, что платить не собирается. Шла бы тогда пешком, раз так хочется характер проявить, думает Герман и, достав из кармана горсть смятых купюр, не глядя сует их в протянутую таксистом ладонь.

— Никки, подъем! Приехали, — покинув салон, он мягко трясет друга за плечо. Тот отвечает протестующим стоном и заваливается на сидения. — Никки, чтоб тебя! Вставай.

— Парни, мне ехать надо, — бурчит водитель, устало глянув на них в зеркало заднего вида.

— Ноу проблемс! — бодро отзывается Герман.

Откинув челку, он наполовину залезает в салон, обхватывает Никиту за талию, выволакивает его из машины и пинком закрывает дверь. Глухо кашлянув мотором, легковушка трогается с места и через мгновение скрывается за поворотом. Герман взваливает друга на себя и поднимает голову: Макарова стоит у подъезда, скучающе наблюдая за их возней.

— Могла бы и помочь! — кричит он.

— Этот кабан весит больше нее, — возмущается Маршева. — К тому же, она всю дорогу его на себе тащила!

— Я просто пошутил, — бормочет Герман и ковыляет к подъезду.

Квартира Макаровой располагается на третьем из пяти этажей. Это просторная однушка с длинным коридором, ведущим в кухню, и комнатой с большим окном и диваном, которая служит одновременно и гостиной, и спальней. В доме чисто и сделан свежий ремонт, мебель куплена простенькая, но новая. На полу лежит гладкий линолеум, потолок безупречно выбелен. Складывается ощущение, будто квартиру готовят к продаже: все вокруг сверкает — нет никаких признаков жизни.

«Умой его и отведи пока в комнату», — командует Макарова, сбросив босоножки.

«Постелю вам на кухне»

Герман кивает. Разув Никиту, он утягивает его в небольшую ванную, совмещенную с туалетом. В комнате приятно пахнет стиральным порошком. На полочке над узкой раковиной стоит куча полупустых флаконов и баночек, о назначении которых можно только догадываться. Усадив Никиту на край ванны, Герман включает воду, берет первое попавшееся полотенце и аккуратно стирает с лица друга засохшую кровь. Тот почти не дергается — должно быть, слишком устал, чтобы капризничать.

Разобравшись с этим, Герман бросает полотенце в ванну, провожает Никиту в комнату, до дивана, и помогает сесть. Кира включает свет, достает из шкафа несколько одеял, постельное белье, подушку и уносит их в кухню.

— Я была здесь так давно, — шепчет Маршева, медленно прохаживаясь от двери к окну.

Герман осторожно кладет голову Никиты на подлокотник дивана и позволяет себе немного осмотреться. Стены в комнате выкрашены в нежный розовый цвет, напоминающий о сладкой вате из парка аттракционов. Потолок украшен светящимися в темноте наклейками в форме звезд и облаков. Люстра обмотана гирляндой, работающей на батарейках. Столько света... Неужели Макарова боится темноты? Маршева упоминала, что подругу мучают кошмары. На полу расстелен пушистый ковер какого-то креветочного оттенка. Справа у окна стоят компьютерный стол и стул — идеально белые, рядом — полка для книг и разной девчачьей мелочевки. Напротив задвинутого в левый угол дивана к стене примыкает шкаф с зеркалом во весь рост. Герман бросает в него взгляд и замечает позади себя плакат, явно нарисованный чьей-то рукой. Он поворачивает голову, чтобы прочесть его.

«Нам следует знать, — как часто говорили поэты — что самый темный час наступает перед рассветом, но как долго длится ночь?»

— У нее есть травма, — объясняет Маршева, присев на край стола. — То есть, я так думаю. Мы никогда не говорили об этом, но все симптомы налицо: проблемы со сном, постоянная усталость, боли в животе, сильная нервозность... И это навязчивое желание все контролировать! Серьезно, иногда она становилась просто невыносимой.

Герман снова и снова перечитывает плакат и вдруг задумывается: почему Кира не разговаривает? У нее врожденная или приобретенная немота? Если приобретенная, то что с ней, блин, такого стряслось, что лишило ее дара речи? И этот плакат... Она повесила его до или после трагедии с Маршевой?

— Конечно, моя смерть стала для нее ударом, — прерывает поток его мыслей Лера. — Но все это время она переживала что-то еще. Ее родители живы и здоровы, бабушки-дедушки — тоже. Братьев и сестер у нее нет, так что... Не знаю. Может, дело в каком-нибудь парне?

Парне?

Кира страдает по какому-то парню?

Цитата, выбранная для плаката, жирно намекает, что прямо сейчас она мужественно сражается с последствиями обрушившейся на нее катастрофы и всячески пытается не опускать руки, но уже чувствует скорое приближение поражения. Должно быть, внезапная кончина лучшей подруги окончательно выбила ее из колеи.

«Не хочу, чтобы она стала городской сумасшедшей» — как-то сказала Маршева.

Что ж. Герман тоже к этому не готов.

Набравшись решимости, он встает с дивана и идет на кухню. Услышав его шаги, Кира оборачивается и застывает с одеялом в руках. Одно спальное место уже готово — на полу около небольшого холодильника лежит одеяло, заменяющее матрас, подушка в желтой наволочке и такого же цвета пододеяльник с замысловатым узором.

Помявшись на пороге, Герман проходит в комнату и засовывает руки в задние карманы джинсов.

— Эм. У тебя... У тебя все нормально? — ненавязчиво интересуется он.

Кира недоуменно хмурится и берет с кухонного стола доску. Одеяло падает ей под ноги.

«Не поняла?»

— Ты ведешь себя... — Герман ненадолго умолкает, подбирая слова. — Жутко, честно говоря.

«В каком смысле?»

— Ты же... Ты же не сходишь с ума или вроде того?

Ну вот, он сказал это. Чуть ли не в лоб назвал ее неуравновешенной. Сейчас она разозлится и выставит его вон вместе с Никитой. Тот как раз в эту минуту наверняка спит без задних ног и пускает слюни на обивку ее дивана.

Однако вместо этого Кира глядит на него с насмешливой улыбкой.

«А ты?», — поддевает она.

Герман растерянно моргает.

— Что?

«Почему тебя вообще это волнует?», — искренне наслаждаясь его смятением, спрашивает Кира.

— Я вроде как... — он запинается, не зная, как правильно выразиться. — Присматриваю за тобой?

Макарова медленно наклоняется к нему и принюхивается.

«Ты пьяный, что ли?»

Герман отшатывается.

— Почему сразу пьяный! — протестует он. — Просто не хочу, чтобы ты... Ну...

Ему необязательно произносить это слово вслух — Кира прекрасно понимает, к чему он клонит.

Я не хочу, чтобы ты закончила, как твоя подруга.

«Думаешь, я могу?», — уточняет она.

Нет ничего плохого в том, что они говорят об этом. Кира не выглядит оскорбленной и точно не собирается выяснять отношения. Ей правда любопытно, куда приведут его размышления.

— Я не знаю. С тех пор, как Маршева... Это было неожиданно, — признается Герман. — И я не могу избавиться от мысли, что это может произойти с кем угодно.

Макарова колеблется с ответом, сжимая в руках доску.

«Да», — наконец пишет она.

«Я тоже»

На Германа накатывает небывалое облегчение. Он так боялся остаться непонятным, показаться странным. Опасался, что Кира только посмеется над ним или решит, будто он пытается расположить ее к себе с намерением затащить в постель.

«Тогда скажи, что играешь в дружбу с Макаровой не для того, чтобы в один прекрасный момент ей присунуть»

Может, он и помешан на сексе, но ни за что не пошел бы на такую подлость. Во всяком случае, с убитой горем девушкой. Так что Ахтеева ошибается и может катиться нахрен.

— Если все станет плохо, ты же скажешь мне? — с надеждой спрашивает Герман, но, встретив скептический взгляд Киры, тут же стушевывается. — Ну, или не мне. Скажи Яну! Да, Яну. Ему, ему, — тараторит он.

— Чего? — поморщившись, переспрашивает Маршева. — Я ни слова не поняла.

«Ты лучше за собой смотри», — советует Макарова с прежней веселостью.

«Это не я без пяти минут в тюрьме»

— Иди ты, — приподняв уголки губ, отвечает Герман.

Надо же, как просто манипулировать Кириным настроением: чтобы заставить ее улыбнуться, достаточно только на мгновение перестать притворяться и разрешить себе выглядеть нелепо.

Герман это запомнит.

(Хотя он все еще огорчен из-за ее заигрываний с его старшим братом: пусть лучше она смеется с Германом, а не над ним)

Закончив готовить постели для гостей, Кира просит его переложить Никиту из комнаты в кухню.

— У меня точно вылезет грыжа, — шутливо жалуется Герман и разворачивается, чтобы уйти, но застывает на месте, почувствовав легкое прикосновение к плечу.

«Я скажу», — обещает Макарова, глядя ему в глаза.

«Скажу тебе»

У Германа перехватывает дыхание. Говоря о доверии, он имел в виду то, что сказал, но (почти) не рассчитывал на откровенность. Не ждал, что Кира отнесется к его просьбе серьезно и уж тем более — ответит на нее.

Это глупо, но... Что, если они попробуют стать... друзьями? Разумеется, когда разберутся с Американцем и смогут наконец вздохнуть спокойно.

И что ты будешь делать потом? Мастурбировать на свою «подругу»?, гаденько хихикает его внутренний голос, припоминая унизительный инцидент с внезапным стояком в «Кишке».

Будь добр, заткнись, мысленно стонет Герман.

Уложив Никиту, он выключает свет и обессиленно падает на свое место. День выдался нестерпимо долгим и, к сожалению, абсолютно бесполезным. Они ничего не добились и только зря потратили время. Тяжело вздохнув, Герман опрокидывается на спину и закрывает лицо руками.

В неподвижной тишине раздается негромкий стук.

Герман резко садится и замечает в дверном проеме Макарову. Переодетая в пижаму, она стоит, припав плечом к косяку, и держит в руках подушку.

— Что такое? — хрипит Герман.

Кира не двигается. Может, он успел заснуть и видит кошмар? Ее появление очень похоже на то, как хищные сущности нападают на людей по ночам. Герману хочется растолкать Никиту и спросить, видит ли он это тоже, но Макарова избавляет его от необходимости поднимать шум. Встав ровно, она бросает в него подушкой и уходит, слабо махнув рукой на прощание.

— Спорим, ты и не заметил, что у тебя не было подушки? — хмыкает Маршева, устроившаяся у стены рядом с кухонным столом.

Герман рассеянно шарит по своему одеялу рукой. Она права — не было. И он совершенно не обратил на это внимания.

— Не забудь завтра быть милым и сказать спасибо, — нарочито серьезным тоном инструктирует его Лера.

— Не забудь завтра быть мертвой и молчать, — бурчит Герман.

Едва коснувшись головой подушки, он тут же вскакивает и ошарашено пялится на нее, будто нащупал внутри острые иглы.

— Уляжешься ты сегодня или нет? — вздыхает Маршева. — Что тебе не так?

Герман открывает рот, но сразу его закрывает.

Запах.

Он знает этот запах.

Миндаль с легкой горчинкой. Едва уловимый, тонкий аромат, который Кира носит на своей коже.

Схватив подушку, Герман поднимается с пола и выходит в темный коридор. Сквозь дверь с рифленым стеклом из комнаты хозяйки квартиры пробиваются цветные огоньки гирлянды. Он сжимает кулак и пробует постучать: Кира наверняка еще не спит, они расстались совсем недавно. Прильнув к двери, Герман прислушивается. Изнутри доносится шорох одеяла и приглушенный топот ног.

— Эм. Это твоя подушка, — обвиняющим тоном говорит он, стоит только Кире появиться на пороге.

Герман был в ее комнате и знает, что другой у нее нет.

Подавив зевок, Кира неохотно идет за доской.

«Я знаю»

— Это необязательно.

«Я знаю», — повторяет она, начиная раздражаться.

— М-м-м... — замявшись, тянет Герман. — На чем... На чем спишь ты?

Кира беззвучно усмехается.

«Может, еще спросишь, что на мне надето???»

— Я мог бы, — понизив голос, игриво соглашается Герман. Он не собирался флиртовать, просто хотел пошутить.

Закатив глаза, Кира с грохотом захлопывает дверь у него перед носом.

— Отправь мне хотя бы фото! — смеется Герман. — У тебя теперь хороший смартфон.

Он отступает, и в этот момент через нижнюю щель в двери к его ногам проталкивают записку.

«Пошел ты»

— Как грубо, — хмыкает Герман и возвращается в кухню.

Проверив, дышит ли Никита, и перевернув его на бок, чтобы не дать захлебнуться во сне собственной рвотой (мало ли), он укладывается рядом и закрывает глаза. Запах миндаля на подушке мгновенно забивается ему в ноздри, снова и снова заставляя думать о том, что Кира сделала для него и почему.

Она отдала Герману свою подушку. На первый взгляд это кажется мелочью: как внимательная хозяйка, которая сама привела гостей в дом, она была обязана о них позаботиться. И все бы ничего, если бы Кира полностью обустроила его спальное место сразу, но она явно сомневалась, должна ли жертвовать своим комфортом ради удобства Германа. О чем она думала, сидя одна в комнате? Что это будет неловко? Неуместно? Что Герман откажется принимать подушку, на которой уже кто-то спал?

Что ему будет противно чувствовать на себе ее запах?

Очевидно, у нее был выбор, с кем из гостей поделиться своими спальными принадлежностями. И она выбрала Германа. Не сказать, что за это время они сильно сблизились, но точно стали относиться друг к другу... снисходительнее. По крайней мере, теперь не каждый их разговор заканчивается жуткой ссорой. Однако, несмотря на то, как далеко они продвинулись, точка, с которой они стартовали, находится гораздо дальше, чем та, где стояли Кира с Никитой. Между ними нет и не было взаимной неприязни и недопонимания. Тяжелого напряжения и недосказанности. Более того — в том, как Кира говорит с ним, как прикасается к нему, прослеживается искренняя симпатия. Не романтическая, конечно, но дружеская.

С Германом она никогда не ведет себя мило или вежливо. Скорее, сдержанно. Иногда — дерзко, даже нагло.

Но свою подушку Кира все равно отдала ему.

Спустя какое-то время, которое Герман проводит в беспокойных размышлениях, ему кое-как удается задремать. До тех пор, пока Никита не принимается ворочаться, как встревоженное насекомое.

— Г-герман? — тихо зовет он.

— Никки?

— У-у т-тебя ко-огда-нибудь б-была д-девушка?

— Миллион, — самодовольно отзывается Герман.

— Я-я не про с-секс, — морщится Никита. — О-отношения. У-у т-тебя б-были о-отношения?

Герман переворачивается на спину и поднимает глаза в потолок.

— Нет, Никки. Не было.

— П-почему?

— Не знаю.

— Т-ты н-никогда не л-любил? — с сомнением уточняет Никита.

Он звучит так, будто не верит, что такое возможно. А как же первая школьная влюбленность? Подростковые гормоны? Неужели Герману никогда не хотелось ходить с кем-то за ручку, в кино, трогать кого-то за коленку под партой и страстно целоваться у себя в комнате, пока родители на работе?

От этого разговора Герману становится неуютно. Он невольно ерзает на месте и лихорадочно пытается придумать остроумный ответ, но, почувствовав робкое волнение, с которым Никита ждет, когда друг заговорит, решает его не разочаровывать и хотя бы немного приоткрыть свою душу.

— Богдан кое-что сказал мне, когда разбежался со своей первой и, насколько я знаю, последней пассией. Я тогда еще даже ни с кем не целовался и смотрел на девчонок как на инопланетян, — вспоминает Герман. — Он сказал, что люди умеют любить двумя путями. Первый — это «я умру за тебя», второй — «я убью за тебя». Все остальное — не любовь, а фигня. Конечно, Богдан не сам это придумал. Наверное, услышал в каком-то кино. Я стал размышлять, как бы это случилось со мной, и понял, что, скорее всего, мой тип — это «я убью за тебя», потому что я не вижу смысла в том, чтобы жертвовать собой ради кого-то. То есть, ты спасешь этого человека однажды и затем навсегда исчезнешь, оставив его разбираться со всем остальным в мире дерьмом самому, так, что ли? Это какой-то бред! — он возмущенно вскидывает руки, едва не стукнув Никиту по носу. — Если ты любишь кого-то, ты должен быть рядом с ним так долго, насколько это возможно, и, если потребуется, превратиться в настоящего монстра, чтобы иметь смелость бороться со всем, что может его ранить или даже разрушить. Но проблема в том, что я не чувствовал ни к кому ничего подобного. Девушки, с которыми я был... Большинство из них были милыми и все такое, но мне было плевать, в порядке ли они, и...

Герман внезапно умолкает, не договорив.

«Эм. У тебя... У тебя все нормально?»

— И-и что? — нетерпеливо подталкивает его Никита.

«Если все станет плохо, ты же скажешь мне?»

— И все. Я никого не любил и поэтому ни с кем не встречался. Конец, — торопливо заканчивает Герман и тут же переводит тему: — А почему ты спрашиваешь? У тебя есть кто-то на примете?

Никита печально усмехается.

— И-издеваешься? К-кому я н-нужен. З-задрот и за-аика.

— Кончай сопли на кулак мотать, — стонет Герман и приподнимается на локте, чтобы видеть лицо друга. — Быть девственником в девятнадцать — это еще не конец света. Хочешь, устроим тебе свидание?

— Н-не хочу, — бурчит Никита и поворачивается к нему спиной. — С-спокойной н-ночи, Герман.

— Спокойной ночи, — бормочет тот.

Сон никак не идет, так что Герман просто лежит с закрытыми глазами под шумное сопение друга и дребезжание холодильника. Время тянется мучительно медленно: когда он приподнимается, чтобы взглянуть на часы, те показывают половину четвертого утра.

— Давай поговорим?

Маршева пожимает плечами.

— Ладно.

Убедившись, что Кира уснула, они запираются в ванной. Герман опускает крышку унитаза и садится сверху. Маршева устраивается на полу, вытянув ноги.

— Помнишь тот твой фокус с трупом? — немного взволнованно, будто с предвкушением спрашивает он.

Лера кивает.

— Ясное дело. А ты-то чего вспомнил? — настороженно интересуется она.

Герман некоторое время молчит, раздумывая, стоит ли продолжать. Эта идея пришла ему в голову случайно и точно прозвучит безумно, может, даже жестоко, но, если его расчеты верны, она почти наверняка сработает.

— Это тоже могу видеть только я, как и тебя?

— То есть?

— Если ты захочешь показать свой труп кому-то еще, — медленно объясняет Герман, — его увидят?

Маршева ненадолго задумывается.

— Не знаю. Я ведь не пробовала, — рассуждает она. — А что, собираешься Никите доброе утро устроить?

— Исаева надеется отделаться легким испугом, раз уж Кира так вцепилась в меня. Думает, все про нее забудут, — с отвращением говорит Герман. — Она до последнего будет притворяться овцой, а если запахнет жареным, свалит все на своего бывшего или на свою безмозглую подружку, как ее там...

— Карина.

— ...или подговорит Яна соврать и вместе сдать меня, — предполагает он. — Надо напомнить этой стерве, что бывают вещи похуже, чем драка в раздевалке после волейбола.

Маршева смиряет Томилина долгим внимательным взглядом. В чем его план, она догадалась сразу: он хочет припугнуть Полину, чтобы заставить с ними сотрудничать. Но это крайне опасная и рискованная затея — слишком многое может пойти не так.

— А если ничего не выйдет? Это же не аттракцион какой-нибудь: захотел — включил, надоело — вырубил, — предупреждает она.

— Тогда будешь сидеть у ее постели и ныть, пока не проймешь, — усмехается Герман. — От этого тоже помереть можно.

Маршева злобно пинает его в бедро.

— Очень смешно.

До наступления рассвета они сидят в ванной и шепчутся, как заговорщики, продумывая детали будущей операции: им предстоит устроить Исаевой самый худший ночной кошмар в ее жизни — осечек быть не должно. Маршева сразу оговорилась, что, будучи призраком, не может попасть в те места, где ни разу не бывала при жизни, то есть, домой к Полине ей вход заказан. Таким образом, места для маневра у них остается немного: только университет и его окрестности. Герман пытается возразить, настаивая, что Маршева должна просто последить за однокурсницей пару дней, чтобы застать ее врасплох в разных неожиданных местах, но Лера высказывается категорически против этой тактики.

— Если мы будем действовать, как попало, Исаева заработает нервный срыв и уже ничем не сможет нам помочь, — разъясняет она. Насупившись, Герман отводит взгляд в сторону, будто не хочет слушать, но не перебивает. — Надо обставить все так, чтобы она медленно теряла доверие к своему разуму и, в конце концов, перестала отличать ужасающие видения от реальности.

— А ты, я смотрю, знаток психологических пыток?

Маршева растягивает губы в кривой усмешке.

— У меня был хороший учитель.

Герман хочет расспросить ее об этом подробнее, но одергивает себя, опасаясь, что, разбередив улей, снова причинит ей боль. Они договорились разбираться с пробелами в Лериной памяти медленно, шаг за шагом, пробуя разные способы, которые найдут в интернете. Сейчас у Германа нет ни одной идеи, как натолкнуть ее на какое-нибудь реальное воспоминание о жестоком любовнике, так что он просто спрашивает... о ней.

— Что-то ты поздновато спохватился, — улыбается Маршева. — Какой смысл притворяться, что слушаешь девушку, если тебе все равно не перепадет?

Герман разочарованно цокает языком.

— Да ладно! Разве я не был хорошим мальчиком?

Маршева с отвращением морщится.

— Фу, прибереги свои заигрывания для... — она резко прерывается и неопределенно машет рукой в воздухе. — ...для кого-нибудь с температурой тела тридцать шесть и шесть.

— Ты сама назвала себя моей подругой... — со смешком припоминает Герман.

— Это была шутка!

— ...так что просто расскажи мне что-нибудь, — смягчив голос, просит он.

И, вдруг оттаяв, Лера рассказывает.

Рассказывает, как в детстве мечтала выйти замуж за солиста популярной в 80-х рок-группы, но, узнав, что он ей в дедушки годится, неделю провалялась в своей комнате, рыдая в подушку. Рассказывает, как впервые наткнулась на ужастик по телеку и смогла досмотреть его до конца только спустя пару недель, — умели же раньше снимать! Вспоминает своих школьных подружек, которые постоянно тискались с парнями, пока она не позволяла себе даже задержать на ком-нибудь взгляд, боясь влюбиться и до смерти перепугать этим свою мать. Делится простыми вещами, наполнявшими ее жизнь.

Герман ведь понятия не имеет, каким Маршева была человеком. Раньше он смотрел на нее по-другому. Считал пустышкой, всего лишь еще одной. Законченной истеричкой с раздутым самомнением, которая сама его бросила, а потом начала прикидываться бедной-несчастной и пыталась его, Германа, уничтожить, будто с самого начала и не собиралась вручать ему свое сердце, но твердо намеревалась забрать его. Однако, обнаружив, что ушла после секса с пустыми руками, окончательно съехала с катушек.

И теперь, по воле случая оказавшись запертым с Маршевой один на один в своей голове, Герман невольно умудряется разглядеть в ней нечто другое. Лера оказывается борцом. Изобретателем. Само собой, он все еще зол на нее за то, что она втянула его в свою маленькую грязную драму, но вместе с тем ей невозможно не сочувствовать.

Герман смотрит на нее и думает: она любила тебя. Это было больно. Но не смертельно. А любовь к нему ее убила.

Он оглядывается на себя в зеркало и мысленно повторяет: ты не плохой человек. Просто сделал глупость. Так бывает. Ты все исправишь. Вы все исправите.

Виновата ли Маршева в том, что с ней случилось? Да. Могла ли она избежать такой участи? Ну, разумеется.

Стоит ли до конца ее... — смерти? Земного плена? Какая разница! — припоминать ей каждую ее ошибку? Нет.

История Маршевой может стать хорошим уроком для всех них.

Не доверяй незнакомцам. Не поддавайся на уговоры. Не употребляй. Не лги.

Никогда не лги своим друзьям.

— У тебя сейчас такое лицо, будто ты разгадал тайну перевала Дятлова или типа того, — усмехается Маршева.

Герман поднимает на нее глаза.

— Мне жаль, — негромко говорит он.

— Что?

— Жаль, что ты умерла.

Лера растерянно пялится на него, приоткрыв рот.

— Спасибо? — выдыхает она.

Смутившись ее реакции, Герман прочищает горло и отчаянно пытается вернуть разговор в прежнее русло:

— Так что, ты сказала, вытворяла твоя подружка с тем парнем?

Маршева смеется и качает головой. Она его подловила и знает, что последние несколько минут он не слушал, а витал в своих мыслях, которые, очевидно, поначалу привели его в замешательство, а потом — к весьма неожиданному выводу, так что Лера не возражает.

И любезно продолжает свой рассказ.