Молчанка

Дополнительный контент по роману и анонсы новых глав: тгк Хананова

В общежитие Герман возвращается уставшим и опустошенным. Он пробыл у Маршевой-старшей всего пару часов, а кажется, будто застрял там на целую вечность. Голова гудит, мысли становятся бесформенными и вязкими, как кисель. Его словно жестоко пытали, заставляя делать что-то неправильное, противоестественное. Он целый вечер не был собой. Или был, но в самом жалком виде. А может, он такой и есть.

Ян был прав: Герман не обязан разделять горе этой женщины и служить ей утешением. Они чужие друг другу люди, и об Ангелине Георгиевне есть, кому позаботиться. Макарова навещает ее каждый день и обычно не уходит до самой ночи, сидя рядом и держа скорбящую мать за руку. Конечно, думает Герман, ничего хорошего в этом нет: Кире, у которой и без того расшатанные нервы, вредно так долго находиться в столь гнетущей обстановке. Эти визиты плохо на нее влияют и еще сильнее вгоняют в тоску. Но, в отличие от Германа, она не может просто взять и перестать приходить. В каком-то смысле они обе используют друг друга, подпитываясь иллюзорным чувством близости с покойной, хотя для Макаровой это все равно что самой себе загонять иглы под ногти. Если она убеждена, что смерть Маршевой — это ее вина, то наверняка каждый раз, глядя в глаза Ангелины Георгиевны, испытывает жгучий стыд, смешанный с болью и сожалениями.

Герман сомневается, стоит ли возвращаться в ту квартиру снова. Однако мысль о том, что мама Маршевой может вспомнить о тайном ухажере дочери что-то еще, не дает ему покоя. Да, он доказал Макаровой, что эту роль в жизни ее лучшей подруги сыграл другой, но теперь ему предстоит убедить в этом остальную общественность с ее непреклонным намерением упечь его в тюрьму. По крайней мере, у Американца точно есть планы на его счет и продуманная стратегия, как обернуть все имеющиеся улики против и так оболганного с головы до ног Томилина.

Так что выйти из дела он, как ни крути, пока не может. Макаровой страшно повезло, что у Американца есть на него зуб. И прежде всего Герман хотел бы выяснить, открыв охоту на своего преследователя и любовника Маршевой, пытаются ли они поймать одного и того же человека или гонятся за двумя сразу?

Однако сейчас он и близко не находится к разгадке секрета этого идиотского маски-шоу.

В двух словах рассказав Никите и Яну, как прошел ужин у мамы Маршевой, Герман притворяется, что у него болит голова, и ложится в кровать. До наступления темноты он почти не двигается, только вяло шевелит рукой, чтобы переключить песню на телефоне. Когда соседи ложатся спать, Герман тихо выбирается из постели и сбегает в умывальник покурить. Маршева решает составить ему компанию и увязывается следом.

Лучшего момента для доверительной беседы между людьми, у которых нет ни одной причины доверять друг другу, может и не представиться.

Погасив свет, они садятся на подоконник. Герман приподнимается и открывает форточку, в комнату врывается ночная прохлада. Поежившись, он закуривает и смотрит на Маршеву глубоким, пронизывающим взглядом.

— Ну, так и будешь молчать?

Лера забирается с ногами на подоконник, обхватывает колени руками и прижимает их к груди.

— Говорить об этом... непросто, — выдыхает она.

— Почему? — насмешливо переспрашивает Герман, выпустив струю дыма в потолок. — Что такого страшного в том, чтобы немного поболтать о твоем славном парне? Твоя мама сказала, он вел себя как настоящий джентльмен.

— Он не был таким! — надломившимся голосом возражает Маршева. — Я не думаю... — она делает паузу, чтобы подобрать нужное слово. — Я не думаю, что наши отношения были... нормальными.

— Из-за него?

— Каждый раз, когда я пытаюсь мысленно вернуться в то время, когда любила его, мой разум словно... парализует, — Лера облокачивается на окно и кладет руки на колени. Ее грудь тяжело вздымается, взгляд упирается в стену напротив и наполняется отчаянием. — Это как... зайти в комнату и тут же забыть, зачем пришел. В эту минуту ты чувствуешь себя потерянным и беспомощным. Мысль витает где-то рядом, ты стараешься за нее ухватиться, но она ускользает снова и снова.

Герман стряхивает пепел на пол и с любопытством всматривается в ее лицо.

— Но ты помнишь, как это? Любить его?

Маршева печально усмехается.

Конечно, она помнит.

— Это как засыпать на операционном столе. Как в ясный тихий день услышать вой сирен. Как получить среди ночи неожиданный звонок от родственника. Как тишина после «Мне нужно кое-что тебе сказать»...

— То есть? — не сдержавшись, перебивает Герман.

Ее лицо мрачнеет.

— Это страшно, Герман.

— Воспоминания о нем... пугают тебя? — догадывается он.

Маршева откидывает голову и поднимает глаза, избегая смотреть на него.

— Рядом с ним я чувствовала себя никчемной. Жалкой. Грязной. Выпотрошенной и кое-как набитой заново. Не знаю, я... — слова даются ей с трудом. Она долго молчит, прежде чем заговорить снова, и в ее голосе звучит мольба. — Он что-то сделал со мной, понимаешь? Все начиналось так невинно и просто. А потом бац! — и я вижу перед собой монстра.

Герман не слишком хорош в откровенных разговорах. Он обладает низким эмоциональным интеллектом и напрочь лишен эмпатии. Может, виной тому равнодушный отец или холодная мать. Так уж вышло, что ему некому было подать пример открытости и честности. Его не учили сочувствию, не объясняли, как важно порой уметь ставить себя на местно других, поэтому он плохо различает оттенки чувств, одолевающих людей в разные моменты жизни.

И сейчас Герману кажется, будто Маршева перед ним оправдывается. За свою наивность и неспособность признать ошибку.

— Поэтому ты прятала его ото всех? — уточняет он, сделав затяжку.

Маршева качает головой.

— Это он меня прятал, — поправляет она. — У нас было свое тайное место. Он в шутку называл его Лав-бункером, потому что только там мы могли не притворяться, будто не умираем от желания прикоснуться друг к другу. Я помню, какая это была пытка: просто стоять и смотреть на него вместо того, чтобы целовать.

— Но зачем было держать все в секрете? — искренне не понимает Герман.

— Мы делали плохие вещи. Нарушали закон. Ради него я поступилась всем, во что верила. Но ему было мало. Он требовал безоговорочного подчинения, как будто мы были членами какого-то братства и обязаны были неукоснительно следовать его кодексу, — распалившись, Маршева повышает голос и переходит на возмущенный тон. — По крайней мере, я вечно чувствовала себя обязанной!

Герман вспоминает о том, что сказала ему Копылова. Сложив два и два, он с убежденным видом кивает.

— Значит, это он подбил тебя на воровство.

Маршева опускает голову и морщится.

— Ему тоже приходилось идти на жертвы, — уклончиво говорит она. — Правда, по сравнению с моими они были мелкими, незначительными. Но тогда я в нем не сомневалась. Верила, что мы заодно

Какая поразительная безрассудность!

— И тебе никогда не проходило в голову, чем это пахнет? — намекает Герман.

Очевидно, что Маршеву просто использовали, как девочку на побегушках. Как она не раскусила своего любовничка сразу?!

— Я была уверена, что все решаю сама. И не заметила, как мой голос превратился в его, — неохотно объясняет Лера. — Он никогда не советовался со мной. Ни о чем. Много и нудно говорил о нас. И так убедил меня, что я тоже хочу... всего этого, — она неопределенно взмахивает руками. — В какой-то момент его желания стали моими. А я перестала... хотеть чего-либо вообще.

Герман тушит сигарету о подоконник и выбрасывает окурок в окно.

— Если все было так плохо, почему ты молчала? — с нажимом спрашивает он, наклонившись к Маршевой.

Набравшись смелости, она наконец поворачивается к нему лицом и смотрит прямо в глаза.

— Я боялась. С ним я боялась всего на свете, — признание выходит пылким, но твердым. — Даже если бы я кому-то рассказала, кто бы стал меня жалеть? Ты сам сказал: это был мой выбор.

— Но я же не знал, что твой дружок был психопатом! — защищается Герман.

Он не хочет быть тем парнем, который, не разобравшись, тычет пальцем в девушку, ставшую жертвой насилия, и повторяет: «Сама виновата!»

— Какая разница? — вздыхает Маршева. — Он все равно не отпустил бы меня по-хорошему. Это только бы его разозлило.

Герман достает вторую сигарету и задумывается. Он был прав, когда предположил, что Лера молчала не по своей воле, и теперь убежден окончательно: ее запугали. Отношения, которые начались, как легкий студенческий роман на почве нежной влюбленности, обернулись полным порабощением и угнетением простодушной дурехи, всегда идущей на поводу у своих чувств и не умеющей мыслить критически.

Вот, что Герман знает точно: бывший Маршевой манипулировал ей. Играл в «тяни-толкай», чтобы выбить из колеи и не дать прийти в равновесие. Постоянно изменял. Унижал ее и без конца попрекал тем, в чем был замешан и сам. Они оба на чем-то сидели, и это связывало их сильнее, чем увлечение друг другом. Лера увязла в этом болоте и не могла выбраться из-за удавки, наброшенной на ее шею. Стоило хотя бы шевельнуться, и ее тут же тянули назад, все ближе и ближе ко дну.

Он ей угрожал. И, надо сказать, у него были на руках все карты. Он мог бы выдать ее тайны, начать кричать на каждом углу, что Маршева жалкий торчок и воровка, и это разрушило бы ее жизнь.

Осуждение лучшей подруги. Отвержение матери. Тюрьма. Навсегда подпорченное личное дело. Хорошенькие перспективы! Стало быть, они с Томилиным вполне способны понять друг друга теперь, когда оказались в одинаково проигрышном положении.

— И что, ты совсем ничего не помнишь о том времени, когда вы были вместе? — прерывает молчание Герман.

Маршева пожимает плечами. На ее губах появляется слабая улыбка.

— Я помню, как мы ездили на автобусе. Словно тайные агенты, заходили на разных остановках и всегда садились порознь. А чтобы не тосковать друг по другу, пока едем, слушали одни и те же песни. Я сама составляла нам плейлист, — она кладет локти на колени и принимается ковырять ногти, чтобы скрыть волнение и не дать себе расплакаться. — Помню, как мы голые и пьяные целыми днями валялись в постели и болтали о всякой ерунде. Как он целовал меня. Смешил, — улыбка вдруг сходит с ее лица, голос начинает дрожать. — Как кричал и громил все вокруг. Я помню его обманчиво ласковый шепот: я люблю тебя. Я люблю тебя, — повторяет Лера чуть громче. — Я люблю! Люблю! Люблю! — надрывно кричит она и случайно отрывает заусенец на большом пальце. Герман вздрагивает от неожиданности, едва не выронив сигарету. — Признания, за которыми никогда не следовало ничего хорошего. Так он усыплял мою бдительность, чтобы потом наговорить кучу гадких вещей обо мне и заставить вымаливать прощения.

Судорожно вздохнув, Маршева оставляет свои ногти в покое и с несчастным видом поворачивается к Герману.

— Я помню много чего, но сейчас это совершенно бесполезно. Сколько бы я тебе не плакалась, это не поможет его найти.

Забыв про сигарету, Герман в смятении приоткрывает рот и проводит большим пальцем по нижней губе.

— А что с этим вашим... Лав-бункером? — на последнем слове он невольно морщится. До чего дурацкое название! — Ты помнишь, где это место?

Маршева уныло мотает головой.

Сделав затяжку, Герман наклоняется вперед и упирается локтями в колени.

— Может, есть способ вернуть твои воспоминания? — предполагает он, оглянувшись на Маршеву. — Хотя бы часть.

— Это какой? — скептически хмыкает она.

— Ну, не знаю. Да мало ли! Поищем что-нибудь в интернете.

Маршева опускает ноги и складывает руки на груди.

— И что ты напишешь? — усмехается она. — «Как помочь подруге-призраку вспомнить своего мудака-бывшего»?

— С каких пор ты зовешь себя моей подругой? — удивляется Герман.

— С тех самых, как мы начали вместе ходить в душ, — закатив глаза, напоминает Маршева.

Будет он еще придираться к словам!

Докурив, Герман кидает окурок в окно и закрывает форточку. В тишине его голова снова начинает гудеть, как растревоженный улей. Вернувшись в комнату, он заползает в кровать, накрывается одеялом и проваливается в недолгий беспокойный сон. Мысли о сегодняшней тусовке в «Кишке», которые он все эти дни старательно отгонял от себя, наконец настигают его. Перспектива вновь очутиться в знакомой обстановке вызывает в нем восторженный трепет, но в то же время пугает до тянущей боли в животе.

С каждым часом усиливаясь, к вечеру легкое волнение Германа перерастает в навязчивую тревогу. Он сто лет не появлялся на людях и не ходил на тусовки, и на эту его тоже никто не приглашал, а он собирается пробраться туда тайком, и это унизительно.

Еще противнее ему становится от осознания, что он искренне рад такому стечению обстоятельств и с предвкушением ждет ночи в «Кишке». Надо же — Томилин готов скакать до потолка от счастья, получив жалкую подачку! Хотя раньше его приходилось уговаривать составить кому-то компанию. Само собой, сопротивлялся Герман вяло и только для вида, набивая себе цену: милое дело было наблюдать, как жалобно его упрашивают выпить у кого-то в комнате или рвануть в клуб, пока вахтерша наглухо не заперла двери общежития и не завалилась спать.

С ума сойти. Все так переменилось за какую-то пару недель. Теперь Томилина никуда не зовут и стараются избегать. Парни как будто забыли, как жали ему руку и звали братом, а девчонки — как отчаянно пытались забраться к нему на колени и словно невзначай об него потереться. Тогда Герман относился к этому спокойно, почти равнодушно, как монархи, привыкшие к благоговейному восторгу от их присутствия и оказываемым почестям, а потому принимающие все с подобающей статусу учтивостью, но без особого энтузиазма.

А сейчас он готов пускать салюты, если с ним просто хотя бы поздороваются. Без насмешек, не сквозь зубы. Необязательно рассыпаться перед ним в комплиментах или набрасываться с бурными объятиями. Достаточно только подойти и сказать привет.

К сборам на тусовку Герман подходит со всей щепетильностью. Укладывает волосы чуть ли не под линейку, полчаса отглаживает футболку, проходясь по одному месту дважды, а то и трижды, крутится у зеркала так долго и усердно, что его начинает подташнивать, и с головы до ног обливается одеколоном, не забыв брызнуть пару капель в штаны.

Маршева наблюдает за Германом с его кровати. Перекатившись на живот, она задирает ноги и принимается качать ими в воздухе.

— Никто с тобой в туалетной кабинке запираться не будет, так что побереги свою амброзию, — смеется она, подперев подбородок кулаком.

Герман заводит руку за спину, чтобы соседи не увидели, и на пальцах советует ей заткнуться. Он прекрасно знает, что о нем за глаза говорят девчонки. Слышал, как кучка второкурсниц шепталась возле раздевалки, мол, вдруг Маршева — это нулевой пациент, и отныне все, кто переспит с Томилиным, обречены на смерть? Шутка быстро разошлась по университету, и уже через пару часов Герман получил тонну анонимных сообщений на «Спросименя», в которых его просили хотя бы намекнуть, кого он выберет следующей жертвой.

Ответил он только на одно, написав: «Я могу выбрать любую из вас. Не тяжелее 58 кг и с упругими сиськами. Договоритесь сами, кто будет первой. Обещаю, что успею заставить кончить каждую еще до того, как выпадет снег :)»

Маршева нашла его слова оскорбительными. Герман пожал плечами: нечего было напрашиваться на грубость.

— Почему я не могу пойти в рубашке?! — возмущается Ян, когда Никита впихивает ему в руки свою смятую толстовку серого цвета. — В этом я буду выглядеть, как дворовая шпана!

— А в ру-убашке — ка-ак задрот, — наставительным тоном говорит Никита. — Зу-убин н-никогда не н-носит ру-убашки.

— Ага, и от вшей не лечится, — бурчит Ян и бросает толстовку на свою кровать.

— Н-нет у него в-вшей, — возражает Никита. — П-просто стрижка та-акая.

— Может, мне тоже начать бриться под машинку?! Я не собираюсь вести себя и одеваться, как этот утырок!

Денис «Ден» Зубин — парень Исаевой. Они объявили себя парочкой еще в начале прошлого года и с тех пор постоянно лижутся у всех на глазах, исступленно потираясь гениталиями. Зрелище, надо сказать, отвратительное. Это пошло и совсем не романтично. Глядя на них, не испытываешь умиления или зависти, только рвотный позыв. Герман не раз натыкался на этих голубков в коридорах университета и всегда спешно отворачивался, опасаясь, что его вывернет, если он хотя бы на долю секунду задержит взгляд на тугом сплетении их слюнявых языков.

— Я за рубашку, — подает голос он, натягивая джинсы. — Зубин — отброс. На него равняться, себя не уважать. Мы поймаем Исаеву на галантного кавалера. Спорим, она раньше таких только по телеку видела?

— М-может, ей н-нравятся о-отбросы? — обиженно ворчит Никита и заталкивает свою толстовку обратно на полку в шкафу.

В оговоренный час получив сообщение от Макаровой, Герман спускается за ней на первый этаж. Подойдя вплотную к металлической решетке, отделяющей коридор от закутка, в котором сидит вахтерша, он застывает на месте, как вкопанный, и в изумлении смотрит прямо перед собой.

Первое, что он замечает, это голые ноги. Ее голые ноги. Родинку над правой коленкой. Браслет с подвеской в виде двух слипшихся телами рыб с глазами-бусинами, свободно болтающийся на щиколотке. Черные открытые босоножки с кожаными ремешками. Розовый лак на ногтях.

Герман видел много голых девушек и никогда не стеснялся их наготы. А теперь, когда Макарова стоит перед ним в маленьком черном платье с длинными рукавами, доходящем до середины бедра, он не знает, куда деть глаза. Он ни разу не представлял Киру без одежды и даже не думал о ней в подобном ключе. Когда они встретились, она вызывала у него лишь отторжение и неприязнь. Спустя время — раздражение, смешанное с нестерпимой скукой.

И вот сейчас, когда Герман только к ней привык и стал воспринимать как... подругу по несчастью? Напарницу? Неважно! Кира просто берет и заявляет, что все это время была еще и девушкой!

Девушкой, которая в любой момент без объявления войны может появиться перед ним в платье и с голыми ногами.

— Паспорт сюда давай, жених, — ворчливо тянет вахтерша, смерив его недовольным взглядом из-под очков с толстыми стеклами.

«Он мне не жених!!!», — крупными буквами пишет Макарова на доске, пока Герман стоит и пялится на нее с открытым ртом, как болван.

— С этого станется, — хрипло усмехается вахтерша, вытянув в окошко рыхлую, морщинистую ладонь. — Всех девок перепортит!

Придя в себя, Герман мотает головой, отгоняя наваждение, и сует через металлическую крутилку свой паспорт.

— Были бы вы лет на двадцать моложе, я бы и от вас откусил кусочек, — мурлычет он, недвусмысленно подмигнув.

Макарова насмешливо выгибает бровь.

Старая грымза тут же впадает в ярость и, выпучив глаза, высовывает голову из своей норы. Спохватившись, Герман хватает Макарову за локоть и бегом бросается к лестнице.

— Мелкий говнюк!!! — разъяренный голос вахтерши настигает их уже на втором этаже.

С теть Наташей — озлобленной, мерзкой старухой — у Германа не заладилось сразу. В день переезда в общежитие, еще не успев выучить местные порядки, он выперся с сигаретой на крыльцо и закурил. Утро выдалось жарким, окна в здании были открыты нараспашку. Дымом потянуло в каморку кастелянши, которая, как выяснилось, страдает страшнейшей аллергией на табак (или на студентов, смолящих прямо у нее под носом). Разразился жуткий скандал: вахтерша выскочила на улицу, как ошпаренная, и схватила Герману за шкирку, будто нагадившего кота. Растерянный и униженный, он едва не спустил старуху с крыльца, пытаясь выпутаться. Видит Бог, он не стал бы протестовать, если бы его вежливо попросили отойти в сторону. Но нет же!

С тех пор отношения у них с теть Наташей, мягко говоря, натянутые. Каждый раз, проходя мимо ее окошка, Герман то отпустит какую-нибудь сальность, то вместо пренебрежительного «здрасьте» неожиданно бодрым голосом выдаст: «Царствие небесное! Или рано?». Вахтерша в долгу не остается: завидев Томилина с новой пассией, нарочно называет ту случайным именем, а потом, когда девушка сквозь зубы поправляет ее, притворно ахает: «Извини меня, милочка! Должно быть, спутала тебя с другой». Или с наигранным беспокойством громко интересуется у Германа, как там его анализы и до сих пор ли ему больно ходить по-маленькому.

— Вы в своем уме?! — после очередного сорванного свидания он не сдержался и по-настоящему накричал на нее. — Хватит всем говорить, что у меня гонорея!

— А ты кончай сюда девок водить! — огрызнулась старуха. — Это тебе не бордель!

Больше в ее смену Герман никого к себе не приглашал. Вместо этого он стал напрашиваться домой к девушкам, что, несомненно, пошло его интимной жизнь только на пользу. Так он избавился от неловкости, которая обычно возникает после оргазма, когда твоя (очередная) любовница ждет, что ты поцелуешь ее и скажешь что-нибудь романтичное, ведь она еще никому не позволяла затащить себя в постель на первом свидании, а значит, у вас все серьезно (ты просто купил ей пиво и сказал, что у нее красивые волосы). Ведь, развлекшись с девушкой у нее дома, ты не должен ломать голову над тем, как выпроводить ее за дверь. Тебе просто нужно выдумать правдоподобную (или не очень) отговорку, почему не можешь остаться, и исчезнуть навсегда.

Взбежав на нужный этаж, Герман и Макарова останавливаются на лестничной площадке и устало приваливаются к стене, пытаясь отдышаться. Из-за легкого головокружения и оглушающей пульсации в висках они вдруг начинают глупо хихикать, уставившись друг на друга. Чтобы скрыться от жуткого рева вахтерши, метнувшегося за ними по лестнице, пришлось нестись со всех ног и перепрыгивать через ступени, рискуя подвернуть лодыжку или пропахать носом целый пролет!

Откинув голову, Кира заходится в новом приступе беззвучного хохота. Наблюдая за ней, Герман невольно задумывается: какой у нее голос? Мелодичный? Или резкий и грубый? А как она смеется? Звонко или глухо, как кашляющий радиоприемник? Громкая ли она?

Герман пытается представить, но даже в его фантазиях Макарова упрямо продолжает молчать, будто назло. Нет, он ни за что не угадает. А даже если сумеет, то никогда не сможет узнать, так ли это.

Он никогда не услышит голос Киры. Возможно, в эту минуту ему становится даже чуточку жаль.

Дойдя до своей комнаты, Герман пропускает Макарову вперед и заходит следом, плотно закрыв дверь. Его соседи, уже одетые, сидят на кроватях. Увидев Киру, Ян поначалу теряется, а затем, взяв себя в руки, подходит ближе и сдержанно... пожимает ее ладонь? Присев на корточки, чтобы почистить кроссовки, Герман задерживает взгляд на этих двоих и недоуменно хмурится.

Откуда эта излишняя церемонность? И с каких пор они вообще здороваются?!

— Хорошо выглядишь, — голос Яна звучит неуверенно, как будто он никогда раньше не делал девушкам комплименты. — Я хотел... Прости за тот раз.

— За тот раз, когда она накричала на тебя? — не сдержавшись, встревает Герман.

Ян одаривает его суровым взглядом, мол, не лезь, куда не просят!

Томилин раздраженно цокает и принимается яростно начищать кроссовки.

— Ты мне не доверяешь, я знаю, — прочистив горло, продолжает Ян. — Но я правда хочу помочь. И помогу. Не только потому, что должен спасти своего друга. А чтобы заступиться за твоего.

Кира слушает его, не шевелясь. Герман видит только ее спину и понятия не имеет, что она отвечает Яну, наконец взявшись за доску. Но, заметив мелькнувшее на лице друга разочарование, догадывается: Макарова не восприняла его слова всерьез.

— Я не могу вернуться в прошлое и исправить его. Никто не может, — умоляюще говорит Ян. — Так почему бы нам просто не сосредоточиться на том, что происходит сейчас?

Кира насмешливо фыркает. Герман понимает это по тому, как дергаются ее плечи.

— Я не хочу с тобой спорить, — вздыхает Ян, получив ответ. Он мягко кладет руку на доску и заставляет опустить ее. — Тебе придется на меня положиться и принять мою помощь.

Шумно бросив кроссовки на пол, Герман прерывает их разговор, выпрямляется и настойчиво стучит по наручным часам.

— Поворковали и хватит. Пора выдвигаться!

Уныло кивнув, Ян проходит на середину комнаты, достает телефон и, набрав номер такси, прижимает телефон к уху. Услышав оператора, он открывает рот, чтобы продиктовать адрес, но не успевает издать и звука, как вдруг входная дверь распахивается, с грохотом ударившись о стену.

На пороге появляется Богдан разодетый так, будто в моду снова вернулись восьмидесятые. На нем чудовищная футболка-поло в красно-желтую полоску, зеленая олимпийка и светло-голубые джинсы, держащиеся на широком тяжелом ремне из кожи. В последний раз Герман видел брата таким на детских фотографиях, когда его одевала мама.

— Скоро вы? Я уже весь вспотел! — жалуется Богдан, обмахивая свое лицо подолом олимпийки. Заметив вжавшуюся в угол Макарову, он расплывается в улыбке и отвешивает ей поклон. — Добрый вечер, красавица!

— А куда это ты собрался? — напряженно спрашивает Герман.

О своих планах на вечер они договорились Богдану не рассказывать. Он, конечно, умеет навести шороху и в пьяной толпе чувствует себя, как рыба в воде, но сегодня они идут не тусоваться, а на секретную (!) миссию.

Так что ему с ними нельзя, и точка.

— Как это куда? — хмыкает Богдан, припав плечом к дверному косяку. — В «Кишке» вечером намечается гулянка, разве нет? Или это, типа, междусобойчик?

— И-извини, н-но у нас н-нет ли-ишнего б-билета, — с наигранным сожалением сообщает Никита, пытаясь спасти ситуацию.

— Ты тоже туда идешь? — в один голос с ним уточняет Ян.

Богдан пренебрежительно фыркает.

— Само собой, я иду, — он лезет в карман олимпийки и достает оттуда стопку билетов. У Германа вытягивается лицо от удивления: где брат их достал?! — Овечка Полли отслюнявила мне пару контрамарок.

— О-овечка П-полли? — недоуменно переспрашивает Никита.

Ян заметно мрачнеет, хмуро глядя на Богдана исподлобья.

— Удивительно, что ты знаешь, как клонировали овцу, но понятия не имеешь, почему нельзя рыгать людям в лицо.

Маршева брезгливо морщится и поворачивается к Герману.

— Твоего брата что, контузило в детстве?

Богдан широко улыбается, обнажив передние зубы. На одном из них заметен небольшой скол — в шестом классе он подрался со скинхедами, которые напали на него из-за обритой головы и оскорбительной надписи на футболке.

— Помню-помню, — смеется Богдан и чешет живот. Герман смотрит на брата с кислым лицом. — Зря ты, Янис, так обижаешься. Я же пошутил.

Ян зло стискивает зубы.

— Не надо называть меня Янисом, — цедит он.

— Но тебя так зовут.

— Меня зовут не так.

— А как? — беспечно переспрашивает Богдан. — Януш? Янослав? Может, Янго?

Герман издает мученический стон.

— Хорош уже, — он хватает брата за ворот олимпийки и выталкивает в коридор прежде, чем Ян взбесится окончательно.

Если дело дойдет до драки, они точно опоздают. А им кровь из носу нужно приехать в «Кишку» раньше, чем Исаева налижется водки и в беспамятстве бросится обжиматься с Зубиным на диванах.

— Я с ним в одной машине не поеду, — шипит Ян и перезванивает в службу такси.

Герман примирительно вскидывает руки: ладно, он сядет с Богданом сам.

Ян заказывает две машины: на одной уезжает он с Никитой, на другой — Герман, Богдан, Кира (и Маршева). Богдан садится на переднее сидение, Герман с Кирой (и Маршевой!) забираются назад. Услышав хлопок задней двери, водитель трогается с места. Проехав через двор, он выруливает на дорогу, убавляет радио и заводит оживленную беседу с Богданом, который словно только того и ждал. О чем они говорят, Герман не слушает. Он отворачивается к окну и бездумно пялится на проносящиеся мимо уличные фонари.

Вот бы кто-то посоветовал ему, как себя вести, когда они доберутся до клуба. Что делать, если он столкнется с кем-то из знакомых? Громко поздороваться и пожать руку? Обняться? Молча кивнуть? Проигнорировать и уйти? Как быть, когда его узнают и состроят такую мину, будто вляпались в дерьмо? Отшутиться? Сделать вид, что все в порядке, и спросить, как дела? Или быть грубым?

Герман не уверен. Он не хочет лезть на рожон, но и прилюдно вытирать об себя ноги не позволит. Хорошо, что Макарова сегодня с ним. Пока она рядом, к Томилину никто не сунется и уж точно не станет подкалывать по поводу случившегося с Маршевой. Ведь если даже убитая горем лучшая подруга покойной смогла его простить — а со стороны они, должно быть, выглядят как закадычные друзья или того хуже: как сладкая парочка! — то и остальным пора бы уже поумерить пыл и найти себе другое занятие, кроме как устраивать ему показательную порку.

Конечно, строить из себя святого Герман не собирается. Куда там! Он переходил черту не раз и не скрывает этого: нарочно сталкивал лбами лучших подруг, флиртуя то с одной, то с другой, превращая их в заклятых врагов. Выдавал чужие тайны — просто из любопытства, чтобы посмотреть, к чему это приведет. Но трагедия с Маршевой — не его вина. Это все ее сраный дружок и долбаный Американец, упавший им с Макаровой на хвост.

Герман очень надеется, что из-за спины Исаевой и ее любовничка торчащие уши этого урода видно гораздо лучше.

«Вдруг мы ошиблись?», — сомневается Макарова, когда они, высадившись из машины, по узкому тротуару бредут к парадному входу в клуб, держась чуть позади остальных.

Герман закуривает и окидывает понурым взглядом огромную очередь, выстроившуюся к дверям. Она растянулась вдоль улицы и огибает здание с другой стороны, уходя в темноту.

— Есть идеи получше? — невесело хмыкает он.

Макарова прижимает доску к груди и мотает головой.

Внутрь людей запускают по двое. Охранники — широкоплечие бугаи с глуповатыми выражениями на лицах — заставляют посетителей выворачивать карманы и сумки, и только после этого им выдают заветный браслет.

Дождавшись своей очереди, друзья проталкивают Макарову с билетами вперед и обступают ее полукругом.

— А это че за хрень? — басит один из охранников, грубо ткнув металлодетектором в доску, зажатую у Киры подмышкой.

— Она н-не может г-говорить, — извиняющимся тоном объясняет Никита.

Охранники насмешливо переглядываются и разражаются мерзким гоготом.

— Ты тоже, братан, — хмыкает тот, что досматривает Макарову. — Инвалидка, что ли? — уточняет он, скользя липким взглядом по ее голым ногам.

Озабоченный козел.

— Она не инвалидка, — вмешивается Герман, резко шагнув вперед.

Богдан хватает его за плечо и тянет обратно.

— Я за ней присмотрю, — заверяет он, заслонив брата и Киру спиной. Охранник складывает руки на груди и недоверчиво хмурится. — Тебе на обратном пути рюмашку захватить, командир?

Растянув рот в нахальной ухмылке, тот одобрительно хлопает Богдана по плечу и кивком указывает их компании на вход, позволяя пройти в клуб. Миновав тамбур, Герман получает браслет, поднимается по лестнице в основной зал на втором этаже и ненадолго отбивается от остальных, чтобы прочувствовать момент, представив, будто все вернулось на свои места.

Словно он не проник сюда обманом, а значился в списке приглашенных с самого начала, и его уже ждут на баре со штрафной за опоздание.

— Что-то ты счастливым не выглядишь, — подмечает Маршева.

Герман угрюмо молчит. Она выбрала не самое подходящее время, чтобы напомнить о себе.

— Мне надоело смотреть, как ты оплакиваешь свою жизнь, — слегка раздраженно продолжает Лера. — Тебе как будто мало того, что у тебя есть. Я ничего у тебя не отнимала, Герман.

Слышала бы ты себя, дура.

Это самый просторный зал из тех трех, что есть в «Кишке». Слева вдоль дальней стены тянется барная стойка, в ближнем правом углу теснится еще одна, поменьше — за ней не готовят коктейли, только подают водку и ром. По центру располагается громоздкий диджейский пульт с сотней непонятных примочек — на нем всегда играет какой-нибудь раздолбай, напрочь лишенный чувства ритма. Чуть поодаль, в темном закутке, куда почти не достают стробоскопы, стоят кожаные диванчики, предназначенные для любовных игрищ парочек, которые не могут дотерпеть до дома (или доползти до туалета), и перепивших посетителей, пытающихся справиться с тошнотой.

Протискиваясь сквозь толпу, Герман опускает голову и прячет лицо, но очень скоро понимает, что это необязательно. Никто на него не смотрит. Он слышит, как кто-то нетерпеливо барабанит по барной стойке и во все горло кричит: пей! Пей! Пей! Слышит чей-то громкий непринужденный смех и бодрый звон бокалов. Люди снуют мимо, толкаясь локтями, и совершенно не замечают, что он стоит прямо здесь, отвергнутый и ненужный.

Вот, думает Герман, задыхаясь от жалости к себе. Вот, что ты отняла у меня.

— Исаеву видел? — найдя друга за баром, кричит ему на ухо Ян.

Герман заказывает рюмку водки, залпом опрокидывает ее, вытирает губы и кивает в сторону винтовой лестницы рядом с диванчиками, ведущей в комнату для курения.

— Вон твоя ненаглядная.

Полина сидит на нижней ступени с бокалом виски-колы. На ее коленях лежат ноги Карины Береевой, устроившейся на диванчике, — ее лучшей подруги, жалкой подхалимки, готовой мать родную продать, лишь бы набрать лайки и подписчиков. К Исаевой она прибилась еще в первый день учебы. Подкралась к ней на линейке, подлезла под руку, состроила глазки-сердечки и стала нахваливать ее волосы: «Не крашеная, от природы рыжая? Да не гони-и-и!» и ногти — «Свои, не наращенные? Обалде-е-еть!». А теперь гнет пальцы веером, воображая, будто из-за дружбы с Полиной тоже стала популярной.

— Ладно, погнали, — осушив еще одну рюмку, Герман расправляет плечи и бьет себя по щекам. — Тут постой, — просит он Макарову, прежде чем уйти.

«Гав», — одними губами говорит Кира, прижав руки к груди, как лапки, будто послушная собачонка.

Ян тенью следует за Германом и, как договаривались, останавливается в метре от девочек, спрятавшись за колонну. Отсюда ему хорошо видно, как Полина запрокидывает голову и смеется, пока Карина о чем-то болтает, нелепо размахивая руками. Он невольно замедляет дыхание и старается отвлечься от грохочущей музыки, чтобы не пропустить сигнал. Иначе Герман до конца жизни будет припоминать ему этот случай и обзывать долбаным тормозом.

— Здарова, родная! — раскинув руки в стороны, словно для объятий, громко объявляет о своем появлении Томилин.

Увидев его, Исаева умолкает и меняется в лице. Береева тут же улавливает настроение подруги и пугливо вжимается в диван.

— Ты как сюда попал? — замогильным голосом интересуется Полина.

— Дверь вон там, — непринужденно отзывается Герман.

— Супер, провожать не буду.

— Маршеву поминаешь? — проигнорировав ее недовольство, как бы между делом спрашивает он и кивает на бокал.

Исаева напряженно стискивает его в ладонях.

— Говори, что хотел, и проваливай.

Герман разочарованно качает головой и садится рядом, нагло закинув руку ей на шею. От его давящей близости у Полины сводит желудок, к горлу подступает горькая желчь. Она едва заметно морщится от отвращения, но терпит и не шевелится. Ясное дело, Исаева скорее удавится, чем пасанет перед кем-то вроде него.

Перед заносчивым трусливым мудаком, вечно строящим из себя непонятно что.

Смутившись, Береева убирает ноги с колен подруги и садится ровно, вцепившись в свой бокал. На ее лице появляется растерянность: она бегает глазами туда-сюда, не зная, уйти или остаться. В конце концов, Карина выбирает второе, опасаясь бросать Полину с Томилиным наедине — это все равно, что на заправке нырнуть в цистерну с бензином и закурить.

— Это ведь ты, а? — нараспев говорит Герман, притянув Исаеву ближе к себе. От нее пахнет вишневыми леденцами и лаком для волос. — Это ты растрепала всем о том, что случилось Той Ночью.

Полина молчит, уставившись немигающим взглядом прямо перед собой. Карина немного приподнимается, пытаясь уловить хоть слово из того, о чем они говорят.

— А потом поймала Маршеву в коридоре и при всех обозвала шлюхой. Разыграла с подружками целую сценку о том, как она подо мной стонала и плакала, рвала на себе колготки.

— Замолчи, — слабым голосом просит Исаева.

Ее трясет, почти колотит.

— Это ты все начала, — не унимается Герман. — Это из-за тебя все на нее накинулись. Это ты заставила ее...

— Я сказала, закрой свой сраный рот!

Столкнув Томилина с лестницы, Исаева вскакивает на ноги и отводит руку со стаканом, собираясь выплеснуть содержимое ему в лицо, но внезапно втиснувшийся между ними Ян успевает перехватить и мягко сжать ее запястье.

— Не надо, — спокойно распоряжается он.

Словно впав в транс, Полина смотрит на него широко раскрытыми глазами и позволяет забрать у себя стакан. Ян не глядя впихивает его в руки Береевой и поворачивается к лежащему на полу Герману.

— Я говорил тебе не подходить к ней.

— А я сказал, что мне пофигу, — поднявшись, Герман одергивает футболку, встает к другу вплотную и с вызовом заглядывает ему в глаза. — Я не собираюсь отдуваться за все один!

— Но ты один и виноват.

— Я забыл, что переспал с Маршевой, уже утром, — напоминает Герман и гневно тычет пальцем на Исаеву. — Но, спасибо этой поехавшей маньячке, к вечеру об этом знал весь универ!

— Это была не я! — протестует Полина.

Она бросается вперед, намереваясь выцарапать ему глаза, но, наткнувшись на вытянутую руку Яна, застывает на месте.

— Извинись, — требует Миронов, угрожающе нависнув над другом.

Его взгляд неожиданно ожесточается и становится враждебным.

— Что? — растерявшись, переспрашивает Герман.

Такого уговора не было. Он не должен был извиняться. План звучал предельно просто: они проникают в клуб, Герман находит Исаеву и наседает на нее, пока не выведет из себя. Дождавшись сигнала, Ян мчится к ним, как принц на белом коне, и вступается за поруганную честь Полины, чтобы дать понять — он на нее стороне и готов пойти против друга, потому что так будет правильно. Это усыпило бы ее бдительность и заставило засомневаться в том, не ошиблась ли она, расставляя фигуры на доске: может, Зубин вовсе не тот человек, на которого нужно рассчитывать? Может, ей стоит опереться на Яна хоть в чем-то, когда все вокруг начнет гореть и рушиться?

Ведь Герман сказал правду. Если бы Исаева не придала огласке их с Маршевой интрижку и не показала своим примером, как надо расправляться с маленькими шлюшками, любящими уединяться с парнями на тусовках, то никто бы и не додумался травить несчастную, разбитую девушку, и без того униженную отказом. Все просто повторили за Полиной и превратили это в жестокую игру.

Так что хрена с два Герман возьмет свои слова назад.

— Извинись, — с нажимом повторяет Ян.

— Просто скажи это, — неожиданно присоединяется к уговорам Маршева. — Хочешь, пальцы за спиной скрести или потом нассы ей в сумку, но сейчас поступи по-умному и извинись. Второго шанса заполучить ее не будет.

Герман тяжело дышит от гнева, сверля друга полным обиды взглядом.

Я тебе это еще припомню, урод.

— Извини, — выдавливает он из себя, повернувшись к Исаевой.

Полина презрительно поджимает губы, будто это оскорбило ее сильнее, чем недавние нападки, и не удостаивает его даже кивком головы.

— Иди, подыши воздухом, а то больно нервный, — советует Ян, похлопав Германа по плечу.

Какое унижение.

Герману нестерпимо хочется оторвать ему руку, но он послушно принимает утешения и уходит, не проронив ни слова. Не верится, что Ян мог так с ним поступить. Как он держался, как смотрел... А этот снисходительный тон! Ян никогда не позволял себе говорить с друзьями подобным образом.

Слава Богу, никто, кроме Исаевой, для которой этот спектакль и предназначался, и Береевой, на которую всем плевать, их не видел. Герман не вынес бы такого позора. Он прекрасно знает, как рождаются слухи: уже завтра по студгородку пошла бы мулька о том, как Томилин на коленях умолял Исаеву о прощении и ревел в три ручья, хотя все было совсем не так.

Тем не менее, ситуация вышла некрасивой. Герману будто плюнули в лицо и хорошенько растерли! Он только надеется, что не зря это стерпел, и у Яна получится развязать мерзкой стерве язык.

Удалившись на приличное расстояние от этих двоих, Герман немного остывает и крутит головой в поисках Макаровой. Конечно, она не осталась ждать, как он просил, а перебралась на другой конец бара, заняв стул в самом углу. Должно быть, надеялась скрыться от людей и посидеть спокойно, но все равно оказалась зажатой между подпившими посетителями. Отчаянно вцепившись в доску, Кира крепко держит ее у груди и беспомощно оглядывается по сторонам, как ребенок, потерявшийся в огромном супермаркете. От ее былой храбрости не остается и следа: она выглядит растерянной и смущенной. Напуганной. Уязвимой. Словно попала в западню, кишащую злобными чудовищами из преследующих ее кошмаров.

И как не проникнуться к ней сочувствием? Особенно сейчас, когда она кажется такой одинокой и несчастной, пока все вокруг веселятся.

— Знаю, мы здесь не за этим, но, может, ты хочешь потанцевать? — непринужденно предлагает Герман, стараясь не выдать своего волнения.

Он чувствует себя глупо, стоя перед Макаровой в ожидании ответа. Разумеется, она скажет «нет». Что еще она может сказать?

— Обещаю, это не так плохо, — беззлобно усмехается Герман.

Если он посмеется над собой и своей дурацкой затеей первым, то будет не так больно, когда Кира сделает это тоже.

Пауза затягивается, становясь неловкой. Макарова хмурится — то ли недоверчиво, то ли задумчиво — и опускает доску на колени. Герман решает пойти ва-банк, ведь хуже, чем получить отказ, это дать другим увидеть, как сильно ты надеялся и был неуверен в себе. Он протягивает Кире руку, чтобы проводить ее на танцпол. Его пальцы едва заметно дрожат от нахлынувших переживаний.

Сейчас она оттолкнет его, и они вместе превратят эту нелепую ситуацию в шутку. Вот сейчас, еще немного...

Внезапно на лице Макаровой появляется игривая улыбка. Перегнувшись через барную стойку, она впихивает в руки ничего не понимающего бармена доску и спрыгивает со стула. Герман изумленно хлопает глазами, так и застыв на месте: она правда собирается пойти с ним? Одернув платье, Кира откидывает волосы за спину, бросает скептический взгляд на его вытянутую ладонь и идет на танцпол одна, призывно качнув бедрами. Сбитый с толку, Герман неуклюже бросается за ней.

К его удивлению и вопреки ожиданиям, Макарова ныряет в самую гущу толпы и уверенно движется к диджейскому пульту, возле которого люди стоят битком, почти не имея возможности свободно двигаться. Что за внезапная перемена? Всего пять минут назад Кира сидела на баре как приклеенная, боясь лишний раз пошевелиться, а теперь ведет себя так, будто рождена для всего этого.

Танцевать, пока не загудят ноги. Шутливо подмигивать незнакомцам, словно они старые друзья. Беззвучно подпевать глупым песням, вскинув руки к потолку.

Быть в центре внимания.

Герман предпочел бы отойти в сторонку, подальше от толпы — туда, где он сможет расслабиться. Но вместо этого он стоит, как истукан, безвольно свесив руки, и неловко переминается с ноги на ногу, совершенно не попадая в ритм играющей музыки. Заметив его смущение, Макарова закатывает глаза и...

Берет Германа за руку. Без колебаний прижимает свою теплую ладонь к его и, переплетя их пальцы, тянет вверх.

Герман не успевает понять, как его вторая рука оказывается на талии Киры, а ее решительно ложится на его плечо. Они стоят вплотную друг к другу и случайно сталкиваются бедрами, пытаясь примериться, найти удобную дистанцию, чтобы избежать оттоптанных ног. Окружающие звуки становятся громче, смешиваются в невнятное грохотание и почти оглушают его. Воздух нагревается так сильно, что каждый новый вдох ощущается как хороший глоток водки. Герман с трудом передвигает ногами, — раз, два, раз, два — словно ему их прострелили, и не может заставить себя поднять глаза.

Она смотрит.

Расслабленно, немного неумело крутит бедрами, покачивая их сцепленными руками в воздухе, и смотрит.

Герман резко вскидывает голову, опасаясь, что вот-вот впадет в анабиоз, и. О, лучше бы он этого не делал.

Ее лицо так близко. Кира наблюдает за его жалкими потугами с озорным блеском в глазах и едва сдерживает хохот. Похоже, она славно проводит время, пока он находится в полном беспорядке и не может найти этому причину.

Герман убеждает себя: Макарова не делает ничего такого. Она просто хочет его хоть немного расшевелить. Но ее тяжелое, прерывистое дыхание, ненавязчивый запах кожи, — это миндаль? — пересохшие губы и разгоряченное тело, изгибы которого под таким углом выглядят несправедливо завораживающе, определенно делают с ним что-то.

Это не его вина. Он так давно не был с девушкой, что может вспыхнуть от дуновения ветра. И Кира только усугубляет положение своей неосмотрительностью: забывшись в танце, она прижимается ближе и роняет голову на его плечо, чтобы отдышаться.

Я не могу. Не могу.

Все это слишком. Ее присутствие, она сама. К паху жаркой волной приливает кровь, и Герман чувствует недвусмысленное шевеление в штанах.

Это катастрофа.

Охваченный ужасом, он широко распахивает глаза и отшатывается. Его член твердеет и болезненно пульсирует. Покачнувшись без внезапно исчезнувшей опоры, Кира растерянно хмурится, как бы вопрошая: что не так? Герман смотрит в ее невинное лицо и ощущает себя самым большим придурком на свете. Она ведь даже не подозревает, какому испытанию его подвергла.

— Я... Я... Пойду покурю! — заикаясь, говорит Герман первое, что приходит в голову, и позорно сбегает, бросив Киру посреди танцпола одну, огорченную и теряющуюся в догадках.

Он выскакивает на улицу с бешено стучащим сердцем и таким крепким стояком, что им можно колоть орехи. Сегодняшний день следует не просто выделить черным, а навсегда вычеркнуть из долбаного календаря! Это ж надо было умудриться скомпрометировать себя дважды за один вечер. Вечер, который должен был стать особенным, а оказался полным отстоем.

Покинув клуб, Герман ловит себя на мысли, что не хочет возвращаться. Несмотря на причину, по которой ему было позволено сюда прийти, он надеялся оторваться, как в старые добрые времена. Напиться до беспамятства и, может, кого-нибудь поцеловать. Но выпивка встает ему поперек горла, а член, хренов предатель, — на Макарову (в какой вселенной это вообще возможно?!). Друзья, в свою очередь, просто сделали ему одолжение, согласившись на эту вылазку, и теперь просто ждут, когда все закончится, и им можно будет поехать домой.

Обойдя здание, Герман обессиленно опускается на крыльцо перед служебным входом и закуривает. Маршева права — он должен перестать сопротивляться и смириться с тем, что ничего уже не будет таким, как прежде. События последних недель бесповоротно изменили не только его. То, что случилось с Лерой, изменило их всех. Нельзя представить, чтобы, пройдя через все это, они продолжили слоняться по клубам и тусоваться, как ни в чем не бывало. Такие вещи оставляют отпечаток, который не стирается даже спустя годы. Оглядываясь назад, они каждый раз будут вспоминать, как столкнулись с чем-то, к чему не были готовы. С чем-то, для чего были слишком молоды.

Герман не был готов хоронить кого-то, кого он знал. Не был готов к изменам друзей и одиночеству. К неравной борьбе. К интригам и двойной игре против всех одновременно. Он смертельно устал и запутался.

Может кто-то просто сказать ему, что делать? Или хотя бы дать знак, на верном ли он пути?!

— Вот ты где.

Вздрогнув от неожиданности, Герман поднимает глаза и видит перед собой словно выплывшую прямо из темноты незнакомку. На ее лице застыла глуповатая улыбка, волосы немного растрепаны, а кожа блестит от пота и покрывается мурашками — должно быть, она весь вечер танцевала и вышла немного охладиться (но точно не затем, чтобы его найти, верно?). Пьяно пошатываясь, девчонка подходит ближе и неуклюже цепляется за перила, чтобы не промахнуться, медленно опускаясь на крыльцо рядом с Германом. Ее кожаная мини-юбка натягивается на бедрах и опасно приподнимается, так что ей приходится сомкнуть колени, чтобы спрятать свое сокровенное местечко от любопытного взгляда, поднимающегося по ее ногам все выше и выше.

— Привет, — собравшись с силами, говорит она, дыхнув на него алкоголем и мятной жвачкой.

— Привет, — вяло отзывается Герман, выпустив ей в лицо струю дыма.

— Настя.

— Герман.

— А то я не знаю, — с заискивающим смехом отмахивается девчонка.

Герман задумчиво прикусывает сигаретный фильтр. Если ей известно его имя и кто он такой, то они наверняка учатся в одном университете. Может, даже ходят вместе на пары. Но в их с Яном списках не значится никаких Насть. Стало быть, это «красная зона», и ловить тут нечего.

— Почему... Почему ты сидишь здесь... — выдавливает из себя Настя тоненьким голоском, растягивая слова. — Почему ты один?

Ее манера говорить раздражает. Но виной тому могут быть коктейли, которые она залила в себя, чтобы набраться храбрости к нему подойти. Герману льстит эта мысль, и он решает поверить в нее, несмотря на то, как самовлюбленно это звучит.

— Не один. С тобой, — низко мурлычет он, позволяя девчонке опустить голову на свое плечо.

Настя глупо хихикает и зарывается носом в его шею.

— Если бы... Если бы тут был кто-то еще... — с напускной обидой шепчет она, касаясь влажными губами его кожи. — Ты бы на меня даже не посмотрел.

Выдохнув дым, Герман слегка поворачивает голову к ней.

— Но тут больше никого нет, — напоминает он.

Настя замирает, как испуганное животное, выхваченное лучом фонаря в кромешной тьме глухого леса, полного кровожадных охотников. Герман уверенно берет девчонку за подбородок и приподнимает ее лицо.

— И я смотрю на тебя, — ровным голосом продолжает он, заглядывая Насте в глаза, подернутые мутной поволокой. Она тяжело дышит и неосознанно облизывает губы, будто мучаясь от жажды. — Что теперь будешь делать, а?

— Если она в самом деле на тебя запала, то, клянусь, я подброшу ей свой труп, чтоб неповадно было, — угрожает Маршева, с отвращением наблюдая за развернувшимся шоу.

Или я тебе — ее, невесело усмехается Герман в своих мыслях.

— Наверное, попрошу тебя меня поцеловать, — бормочет Настя, схватившись за ворот его футболки и нетерпеливо поерзав от предвкушения. — Если только... Если только ты хочешь.

Герман отбрасывает сигарету и сухо сглатывает.

Он не хочет. Он не хочет ее целовать. Но ему это нужно. Нужно, чтобы перестать думать, чтобы забыть о хаосе, посреди которого он находится прямо сейчас. Настя — неглупая девочка и сразу догадалась, что она совсем не его тип, однако все равно осталась и продолжает смотреть на Германа так, будто он не сделал ничего плохого, и это нормально. Это нормально — дать себя поцеловать самому популярному мальчику в университете, зная, что между вами ничего не будет, и он уйдет, бросив тебя терзаться горькими сожалениями и разрушительной мыслью: что со мной не так? Почему он не выбрал меня? Зачем играл с моими чувствами?!

Сама того не осознавая, своим ни к чему не обязывающим флиртом Настя напомнила ему, каково это — быть просто Германом Томилиным. Обычным парнем, который не следит за языком, прогуливает пары, напивается в клубах и направо налево разбивает девичьи сердца. Немного незрелый, но кто может похвастаться тем, что в его возрасте был примером для подражания, образцом порядочности и целомудрия? Герман выпустился из школы всего год назад. Он все еще подросток и способен на глупости, присущие нежному юношеству. И пусть его судят за это, а не голословно обвиняют в убийстве однокурсницы, которого он не совершал.

Так что в эту минуту рядом с Настей Герман позволяет себе поддаться этому обманчивому ощущению легкости и свободы. Он выбирает быть собой или быть таким, каким должен, и целует ее. Невольно задержав дыхание от волнительности момента, Настя робко отвечает ему, будто боясь, что Герман может растаять в ее руках, как мираж. Она гладит его шею и неуверенно шевелит губами, пока ее сердце колотится, словно отбойный молоток.

Усмехнувшись, Герман обхватывает лицо девчонки руками и чуть отстраняется, чтобы хорошо видеть ее глаза, блестящие от желания.

— Не сдерживайся, — шепчет он, и это звучит, как приказ.

Судорожно выдохнув, Настя набрасывается на него с беспорядочными поцелуями, в которых слишком много языка и слюны, но с этим определенно можно работать. Герман притягивает ее ближе, стараясь не думать о том, как скучно с ней целоваться. Его член, пару минут назад готовый буквально взорваться в штанах, вдруг впадает в спячку и категорически отказывается как-либо реагировать на ласки симпатичной девчонки.

О, ладно, прости, приятель, но мы не в том положении, чтобы выбирать, верно?, злится Герман,

Рука Насти медленно спускается по его плечу к запястью и замирает. Непослушные пальцы мелко дрожат, настукивая на чужой коже какую-то рваную мелодию или загадочный шифр, понятный ей одной. Собравшись с силами, она немного грубо толкается языком в рот Германа и начинает подниматься с крыльца, вцепившись в его руку, чтобы потянуть за собой.

Это предельно прозрачный намек. Не надо быть гением, чтобы понять, к чему все идет. Несмотря на твердость своих намерений, Герман медлит с ответом и какое-то время не двигается. Должно быть, со стороны его страх быть одному кажется смехотворным, но мысль о том, чтобы снова остаться ни с чем, угнетает его так сильно, что вынуждает покорно следовать за Настей, крепко удерживая ее ладонь в своей.

— Думаешь, спустишь в кого-то, и отляжет? — с упреком говорит Маршева, когда они, вернувшись в клуб, поднимаются по лестнице на второй этаж.

Герман опускает голову, притворяясь, будто не слышит. Ему не нужен новый экзистенциальный кризис. Он не намерен предавать особого значения этому событию, а потому считает абсурдным пытаться воззвать к его совести.

Он ведь не делает ничего сверхъестественного. Это клуб, и они пришли сюда развлекаться. Что не так?!

Протащив его через зал, Настя сворачивает в длинный темный коридор, ведущий к туалетам. Герман оглядывается через плечо и мельком осматривает помещение, ненадолго задержав взгляд на баре. С его стороны было невежливо уходить, ничего толком не сказав, и он только надеется, что Макарова дождется его и даст объясниться.

Однако, когда Герман наконец видит ее, то сомневается, что Кира станет слушать. Вероятно, она даже не заметила его отсутствия, все это время воркуя с его старшим братом.

Застопорившись на месте, Герман резко вырывает свою ладонь из пальцев Насти и во все глаза пялится на эту сладкую парочку. Они расположились в самом центре бара и сидят лицом друг к другу, соприкасаясь коленями. Привалившись к стойке, Богдан весело размахивает стаканом и с чувством рассказывает Макаровой какую-то историю — наверняка очередную туфту, которую сочиняет на ходу, умело смешивая реальные факты с сюжетом тупого боевика, увиденного по телеку. Кира слушает, не сводя с него глаз, и вдруг вскидывает руку, мол, погоди!, кладет на ноги доску и что-то быстро нацарапывает. Залпом опрокинув стакан, Богдан наклоняется ближе, читает с доски и сгибается пополам от смеха, уткнувшись лбом в чужое плечо.

Герман заворожено наблюдает за ними и ждет, что Макарова грубо оттолкнет его брата и уйдет, оскорбленная столь развязным поведением, ведь она не терпит, когда к ней лезут без спроса.

Но ничего подобного не происходит.

Кира спокойно позволяет Богдану себя касаться и, запрокинув голову, смеется тоже — легко и открыто, будто болтает со старым другом.

Герман в замешательстве: когда эти двое успели спеться? Как вышло, что Макарова, кажущаяся такой холодной и неприступной, так просто поддалась чарам его брата, сдавшись всего за один вечер?

И что сам Богдан мог, нахрен, в ней найти?!

Когда они были подростками, он часто приводил домой девчонок. Выгонял младшего брата из комнаты и запирался, чтобы приглушить неприличные звуки, но Герман все равно их слышал, даже когда включал телевизор на полную громкость. Девчачьи стоны его не заводили, но будоражили. Мельком он видел каждую и завидовал брату, потому что на него самого такие никогда не западали. В тайне он надеялся, что, когда Богдан наиграется и разобьет им сердце, от отчаяния они согласятся поцеловаться с Германом в качестве утешительного приза.

Но в этот раз он Богдану совсем не завидует.

Макарова грубая и замкнутая. Она всегда всем недовольна и постоянно хмурится. С ней трудно договориться, ее почти невозможно переспорить. Она упрямая и своевольная. Кроме того — страшная зануда! У нее отвратительное чувство юмора и неуемная любовь к глупым кривляньям. Она считает себя умнее всех, а потому никогда никого не слушает и идет напролом, как танк.

При таком скверном характере остается уповать только на выигрыш в генетическую лотерею и вырасти хорошенькой, но и здесь у Макаровой полный провал. Она долговязая и нескладная, с плоской грудью, выпученными глазами и большим ртом, как у лягушки. Будучи в здравом уме, Герман ни за что на нее бы не посмотрел.

Но, может, на ее ноги... Нечестно, что такие красивые ножки достались такой противной девке!

— Ну, чего застрял? — торопит Настя.

Ее голос, прогремевший прямо над ухом, заставляет Германа вздрогнуть и отшатнуться. Лишь теперь он вспоминает, куда шел, и, почувствовав внезапное отвращение к тому, что собирался сделать, мгновенно передумывает.

— Я... — неуверенно бормочет он, силясь подобрать нужные слова. Не хочется обижать Настю, но и принуждать себя к чему-то — тоже. — Я думаю, что слишком пьян для... — Герман качает бедрами вперед-назад, имитируя толчки, и обводит руками ее плавный силуэт. — Ну, ты понимаешь, — с притворной усталостью вздыхает он. — Так что мне лучше уйти.

Выражение лица Насти тут же ожесточается, игривость и блаженная расслабленность сменяются гневом.

— Уйти? — ядовито переспрашивает она. — То есть, ты меня не хочешь? Так что ли?

— Нет. Нет! — уверяет Герман, хотя девчонка попала в яблочко: он не хочет ее, прямо сейчас он не хочет кого бы то ни было, но это неважно. — Я просто... Я просто пока не готов, и... Время неподходящее, понимаешь?

— Что это, нахрен, должно значить? — рычит Настя, с силой пихнув его в плечо. — Скажешь, я хуже этой выдры Маршевой?!

— Сама выдра! — возмущается Лера.

— Причем тут это? — Герман морщится от боли и потирает место удара. — С тобой все нормально! Дело во мне. Я...

— Умоляю, кто-нибудь, сделайте мне лоботомию, это невыносимо!

Услышав из-за спины знакомый голос, Герман резко оборачивается и встречается взглядом с Ариной. Она выходит из-за угла и приводит с собой толпу девиц, среди которых Томилин узнает нескольких участниц подлого заговора против него.

— Что, герой-любовник, разрядился? — подойдя к однокурснику вплотную, ехидно интересуется Арина и протягивает руку к его паху, но не дотрагивается, а лишь дразнит, делая вид, будто дергает за самый кончик члена, чтобы привести его в чувство. — Или забыл, с какой стороны у девушек вход?

— Что? — растерянно переспрашивает Герман.

Какого фига она здесь делает и почему так с ним разговаривает? Еще вчера они мило препирались друг с другом, как давние приятели, а сегодня что, вдруг стали непримиримыми врагами? Или это она перед своими сородичами выпендривается?

— Хочешь, чтоб я, чтобы мы все, — злобно шипит Арина и обводит рукой свою маленькую армию за спиной, — поверили, будто у тебя не сводит член от желания пойти и трахнуть ее прямо сейчас?

Герман беспомощно оглядывается на Настю, надеясь найти у нее поддержку. Пусть скажет, пусть скажет им, что он вел себя прилично и отнесся к ней со всей вежливостью, на какую способен! Даже отказать постарался как можно мягче, чтобы не взрастить у нее какой-нибудь новый комплекс и патологическую ненависть к парням, которой страдает каждая вторая девчонка ее возраста, успевшая пройти через пару-тройку болезненных разрывов.

Но, заглянув Насте в глаза, Герман окончательно впадает в ступор.

Она смотрит на него абсолютно ясным и осмысленным взглядом, сложив руки на груди, хотя всего минуту назад была совершенно не в себе и едва стояла на ногах.

Его обманули.

Все это время Настя только притворялась пьяной, чтобы заманить его в туалет и...

— Ты, — изумленно выдыхает Герман, снова развернувшись к Арине. — Это ты ее ко мне подослала! — рявкает он, обвиняюще ткнув в однокурсницу пальцем.

Ахтеева брезгливо отталкивает его руку.

— Не могла же я весь вечер ждать, когда тебе надоест прикидываться пай-мальчиком и ты наконец возьмешь то, за чем пришел!

Герман невольно пятится. Это первый раз, когда он видит Арину такой: суровой, беспощадной, переполненной яростью и искренним желанием кому-то навредить. Должно быть, недавний розыгрыш Американца с этими дурацкими фотографиями здорово ее разозлил. Она наверняка собиралась заставить Томилина пройти через то же, что и Маршева: быть прилюдно униженным, чтобы все могли поглазеть на то, как он занимается сексом.

Может, если бы Герман пошел с Настей до конца, уже завтра по всему университету висели бы его снимки, на которых он застигнут врасплох в самый интимный момент, обнаженный и беззащитный.

Макарова умерла бы со смеху.

— Но я ничего с ней не сделал, — торжествующе говорит Герман, шагнув обратно к однокурснице и тяжело нависнув над ней. — Я и пальцем ее не тронул. Так что твой дерьмовый план провалился.

— Я тебя умоляю! Иди и расскажи о своем подвиге кому-нибудь еще, — с издевательским смехом Арина толкает его в грудь, заставив пошатнуться и отступить. — Ты можешь сколько угодно врать себе, что ты не такой, но я тебя знаю, Томилин, — в ее словах сквозит неприкрытое презрение. — Ты вовсе не крутой, и твоя паршивая слава ничего не стоит. Ты всего лишь один из тех мерзких ублюдков, которые смотрят на девушек как на кусок мяса.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — утробным голосом возражает Герман.

Арина насмешливо вскидывает брови.

— Да ну? — хмыкает она и складывает руки на груди. — Тогда скажи, что играешь в дружбу с Макаровой не для того, чтобы в один прекрасный момент ей присунуть. Скажи, что никогда не хотел потрогать себя, думая о ней.

Германа обдает жаром. Тело охватывает внезапная слабость, он чувствует себя больным и немощным. Кажется, будто земля уходит из-под ног, и он вот-вот упадет.

В голове раздается тревожный гудок: она знает. Это не блеф, не попытка вывести его из себя и спровоцировать на какой-нибудь опрометчивый поступок — она в самом деле видит его насквозь.

Герман выдыхает через нос и невольно сжимает кулаки: нельзя дать ей повод убедиться в собственной правоте. Если он начнет спорить, то сразу выдаст себя с потрохами. Хотя ему пока не вполне ясно, что именно произошло на танцполе, он не намерен разбираться в этом прямо сейчас, рискуя в пылу ссоры наговорить лишнего. Промолчать тоже не выйдет — все взгляды направлены на него, Герман должен ответить, чтобы дать понять: даже в столь затруднительном положении он не позволит делать из себя мальчика для битья.

Поэтому ему не остается ничего, кроме как ударить в единственное слабое место стратегии своего противника.

— То есть, если под меня ляжет Кира — это плохо, а если одна из твоих девочек — то это правильно и справедливо? — нервно хихикает Герман. — Хотел бы я знать, как ты решаешь, кого нужно защищать, а кого можно пустить в расход!

Арина удивленно округляет глаза, будто не веря, что он сказал именно то, что она услышала.

— Ты передергиваешь!

— С тех пор, как дамочки стали от меня шарахаться, приходится!

— И я их понимаю: за этот член жалко умирать!

— Почему ты так зациклена на членах?! — недоумевает Герман. — Тебя что, в детстве трогал родственник?

— Томилин, закрой рот, — одергивает его Маршева.

— Урод, — с отвращением выплевывает Арина.

— Сама дура, — бурчит Герман и обходит ее, нарочно пихнув плечом, но, прежде чем уйти, наклоняется и шепчет на ухо: — Только попробуй снова сунуться ко мне или к моим друзьям, и я...

— А Макарова?

Герман озадаченно хмурится.

— Что Макарова?

— С ней мне тоже нельзя говорить? — с ухмылкой уточняет Арина, чуть повернув к нему голову.

— Хочешь, чтобы я перечислил всех поименно?! — не сдержавшись, рявкает Герман, но тут же берет себя в руки и продолжает уже более спокойным тоном: — Не высовывайся, ясно? Я не шучу. Я не стану терпеть твои идиотские выходки и не позволю вмешиваться в мою жизнь. Ты понятия не имеешь, что происходит, поэтому советую найти занятие пополезнее, чем эксплуатировать свое женское братство ради мести.

Удовлетворенный тем, что последнее слово осталось за ним, Герман разворачивается и направляется к выходу в зал, как вдруг тихий, едва различимый голос Арины настигает его и пригвождает к месту.

— Ты никогда ее не получишь. И ты это знаешь. Но все равно постоянно вьешься вокруг, как голодный щенок. Мне нравится на это смотреть. Так что я все равно выиграла, а?

— Тебе лечиться надо, — прохладно бросает Герман через плечо и уходит прочь.

Он не станет думать об ее словах ни минуты. Это полная чушь, порожденная больным воображением жертвы собственных травм из-за неудачного сексуального опыта (или его отсутствия — Герман уверен, в школе Ахтеева была серой мышью и ни разу не целовалась). Откуда она может знать, что творится в голове (и в штанах) у парней вроде него? Из ромкомов, которые крутят по телеку по вечерам? Из подростковых романов с плоским сюжетом и кучей избитых клише, не имеющих ничего общего с реальностью? Это просто смешно! Неужели девчонки вправду верят, что парни мыслят, как герои книг? Какое же их ждет разочарование, когда они столкнутся с суровой действительностью: мужские особи не играют в эти сучьи игры и, как правило, не имеют двойного дна. Если бы Герман хотел заполучить Макарову в свою постель, он был бы настолько очевидным, насколько это вообще возможно, и точно не выбрал бы самый долгий пусть со всей этой бессмысленной игрой в дружбу.

Тогда почему? Почему ты сбежал? Почему испугался и соврал ей?

Герман трясет головой, отгоняя навязчивые мысли, и бросается к толпе.

Незнаюнезнаюянезнаю.