Молчанка

Без пяти семь утра Германа и его соседей внезапно будит настойчивый стук в дверь и возмущенные вопли комендантши, разносящиеся по всему коридору. С мучительным стоном Герман зарывается лицом в подушку и зажимает уши руками. Чего ради поднимать шум в такую рань?!

Кое-как разлепив глаза, Ян отбрасывает одеяло, поднимается с кровати и шлепает босыми ногами к двери. Услышав его шаги, Герман резко садится и гневно шипит, призывая друга вернуться в постель. Комендантша не сможет стоять там вечно. Рано или поздно она найдет новую жертву и оставит их в покое.

— У нее есть ключ, — зевнув, напоминает Ян и проворачивает защелку замка.

Скользнув вперед и вбок, дверь цепляется за что-то на полу и тянет непонятный предмет за собой. Ян в замешательстве опускает голову и просыпается окончательно.

Перед порогом их комнаты в кучу свалено женское белье: капроновые колготки, чулки, кружевные трусики, бюстгальтеры всевозможных размеров и форм. Подавшись назад, Ян в изумлении поднимает глаза на разъяренную комендантшу.

— Это как понимать?! — ревет она, брызжа слюной во все стороны.

Настороженно переглянувшись, Герман и Никита торопливо выпрыгивают из кроватей и бросаются к двери. Завидев «сюрприз» на пороге, Герман жестко тормозит, упершись пятками в пол, и выбрасывает руки в стороны, чтобы удержать равновесие. На его лице застывает замешательство, которое тут же сменяется негодованием. Отстанут от него эти злобные девки когда-нибудь или нет?!

— Что это такое, я вас спрашиваю! — беснуется комендантша

Она подцепляет носком туфли чьи-то трусики, приподнимает их и с отвращением отшвыривает в сторону.

— Клянусь, я такие не ношу, — брякает Ян.

Комендантша гневно тычет пальцем ему в грудь.

— Умничать будешь дома, понятно?!

Опомнившись, Герман оттесняет Яна назад, мягко похлопав его по плечу, мол, я разберусь, и встает перед комендантшей, уверенно расправив плечи. Маршева пренебрежительно фыркает: и куда делся тот парень, который в любой щекотливой ситуации, требующей непоколебимого спокойствия и ясного рассудка, впадал в слепую ярость и бросался на людей, как ужаленный в зад?

— Это просто шутка, — ласково щебечет Герман, заглядывая в налившиеся кровью глаза комендантши. — Мальчики против девочек, обычное дело. Мы все уберем.

— Это порнография!

— Порнография начнется там, куда эти милые мадемуазели явятся без нижнего белья, — сдержанно подмечает Герман. — А это аншлаг!

— Авангард, — кашлянув, поправляет Ян.

— Авангард, — кивает Герман, ничуть не смутившись.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рявкает комендантша. Немного остыв, она поправляет воротник своего белого халата и, угрожающе прогремев связкой ключей, обводит рукой пол под собой. — Чтобы через десять минут тут был порядок, ясно? Потом спуститесь ко мне, назначу вам отработку.

Никита в изумлении округляет глаза.

— За-а что?! — канючит он от несправедливости.

Комендантша одаривает его суровым взглядом.

— За все хорошее, — отрезает она и уходит, застучав каблуками по кафелю.

Герман тяжело выдыхает и припадает плечом к дверному косяку. Он не ожидал, что подписчицы «Недолго и несчастливо» от гневных комментариев в сети перейдут к реальным действиям, но не удивлен, что они на это решились. Закидать его порог своим бельем в знак осуждения и протеста — жест достаточно провокационный и, надо признать, красивый. Герман прислушивается к себе и понимает, что почти не злится и даже испытывает к этому поступку уважение.

Взбесившись из-за наказания, которое они, несомненно, не заслужили, а схлопотали по вине друга, умудрившегося впасть в немилость у всех женщин на свете, Ян и Никита оставляют Германа одного, проворчав, что он прекрасно справится сам, и разбредаются по кроватям досыпать.

Хмыкнув, Герман наклоняется, поднимает с пола кружевные трусики темно-синего цвета с прелестным бантиком спереди и задумчиво разглядывает их, вертя в руках. Трудно вспомнить, видел ли он такие на ком-нибудь. Девчонки постоянно надевали для него что-то подобное, хотя он раздевал их так быстро, что едва успевал заметить, было ли на них вообще белье.

В коридоре хлопает дверь. Герман спешно прячет трусики за спину и поворачивается на звук. В его сторону, сонливо покачиваясь, идет третьекурсница, с которой он целовался на спор в прошлом году. Увидев знакомое лицо, она злорадно ухмыляется и шлет ему воздушный поцелуй. Герман презрительно морщится. Пройдя мимо и будучи уверенной, что он все еще смотрит, девушка приспускает рукав широкой футболки, оголив плечо, и с вызовом щелкает лямкой бюстгальтера. Темно-синего бюстгальтера. В тон трусиков, которые Герман прямо сейчас сжимает в кулаке.

— Сучка, — бурчит он, проводив ее неприязненным взглядом.

— Зато с какими бедрами, — с завистью подмечает Маршева.

Герман садится на корточки и принимается сгребать с пола белье.

— У тебя не хуже, — бездумно бросает он.

Маршева застывает.

— Ты сейчас комплимент мне сделал? — недоверчиво уточняет она.

Да что с ним стряслось этой ночью?! Откуда такая метаморфоза? Неужели родители были правы, когда говорили не держать телефон под подушкой, чтобы мозги от конской дозы облучения не потекли?

— Я когда-то с тобой переспал, — невозмутимо напоминает Герман, пододвинув к себе бюстгальтер с крошечными чашечками. С таким размером можно было и не тратиться. — Вот то был комплимент, а это — простое наблюдение.

— Козел, — беззлобно фыркает Маршева.

Собрав белье в большой мусорный мешок, Герман относит его на вахту с запиской вполне благожелательного содержания: «Скоро октябрь, ночи могут быть холодными. Не садитесь на железо голыми жопами, не то примерзнете», которую, однако, вахтерша принимать отказывается и, грубо смяв, выбрасывает в ведро, потому что ты свою похабщину прибереги для свиданок, хам малолетний! Герман не обижается и миролюбиво вставляет перед собой руки, мол, как скажете, только раздайте то, что в мешке, обратно владелицам — ему самому стринги очень натирают, а от дешевого шелка в паху начинается раздражение и страшный зуд.

— Пошел вон! — покраснев, рявкает вахтерша и выставляет его из дежурки.

Вернувшись в комнату, Герман расталкивает соседей и спускается с ними к комендантше, чтобы получить фронт работ. Обычно в качестве наказания она принуждает студентов драить туалеты, пропалывать и высаживать клумбы, красить столбики во дворе или вскладчину покупать отраву для тараканов. Но в этот раз командует помочь соседке Маршевой с переездом на первый этаж, оговорившись, что Эля больше не может жить в той комнате, якобы ее преследуют покойники, и лучшей ей пока поспать одной.

Вот как, мысленно хмыкает Герман. А я думал, все свободные покойники околачиваются рядом со мной.

Справедливо рассудив, что легко отделались, друзья дают честное слово зайти к Эле после пар и уходят на занятия. В университете Германа встречают еще холоднее, чем раньше: всеобщее осуждение достигает своего пика и переходит в нескрываемое презрение. Хорошо хоть в спину еще не плюют — он бы от такого никогда не отмылся.

Единственный человек, помимо друзей и Макаровой, кто дает себе труд с ним поздороваться, это Арина. Она подкарауливает Германа на первом этаже и вне себя от восторга и отвращения набрасывается на него с расспросами о фотографиях, искренне недоумевая, как он мог до этого додуматься.

— Ты правда снимал Маршеву тайком, пока вы трахались? — уточняет Ахтеева, с разбега запрыгнув ему на спину. Герман спотыкается и едва не падает лицом в пол, но успевает поймать равновесие и машинально хватает Арину под коленками, не дав ей свалиться. Ян и Никита от неожиданности отпрыгивают в разные стороны. — Это мерзко даже для тебя!

Герман хмурится и небрежно сбрасывает свою навязанную ношу.

— Отстань, если только не хочешь мне попозировать.

Тряхнув волосами, Арина насмешливо фыркает и складывает руки на груди, кивнув на его пах.

— Боюсь, на твоей карте памяти многовато вирусов накопилось.

— Свежая шутка, — угрюмо хвалит Герман и показывает ей большой палец.

Лучше уж не иметь союзников вообще, чем таких, как Ахтеева. Да и нельзя ее в полной мере назвать союзником. Так, скорее просто сочувствующей. А может, она на самом деле вампирша, которая кормится чужими страданиями. В это легко поверить.

— С-сколько у-у тебя п-пирсингов? — невпопад спрашивает Никита, тут же смутившись.

Арина резко поворачивает голову к нему и игриво вздергивает бровь.

— Хочешь, пойдем, посчитаем?

— Угомонись уже, — вздыхает Герман и, взяв друга за плечо, подталкивает его к лестнице.

Смерив Ахтееву пренебрежительным взглядом, Ян идет за ними. Арина встает на носочки и с широкой улыбкой машет им вслед.

— Хорошего дня, мальчики!

Поравнявшись с Германом на лестнице, Ян толкает его в бок локтем.

— Она ненормальная, — шипит он, мельком оглянувшись на Ахтееву. — Чем ты с ней вообще занимался?!

— Ну, уж точно не по врачам ее водил, — хмыкает Герман.

В остальном день его проходит, как обычно, если принять за норму бойкот и прочие симптомы группового отвержения. В какой-то момент Герман даже ловит себя на мысли, что почти привык к такому поведению однокурсников. Да, он все еще обижен и зол, но уже не чувствует непреодолимой тяги с пеной у рта доказывать каждому встречному-поперечному свою невиновность, и это неожиданно освобождает его. В последнее время Герман только и делал, что лаялся со всеми подряд, усугубляя свое и без того плачевное положение. Он перестал быть похож на самого себя: сделался усталым и взвинченным, равнодушным к тем вещам, которые раньше могли хоть как-то его занять, сильно озлобился. До трагедии с Маршевой Герман не был так переполнен ненавистью. Иногда он обходился с людьми жестоко, но почти никогда не шел на это намеренно, а после случившегося специально настроил себя против всех, опасаясь, что иначе не выстоит перед таким напором.

Но теперь Герман постепенно осознает, что твердость и стойкость имеют мало чего общего с суровой бескомпромиссностью и безжалостностью. Ничего не получится, если он продолжит гнуть свою линию и пытаться растоптать каждого, кто клацнет зубами в его сторону.

Однако по мере приближения к комнате Маршевой новоприобретенные убеждения Германа становятся все слабее. Он хорошо помнит, с каким лицом Эля Копылова говорила с ним и Макаровой в последний раз, и не хочет видеть его снова. И хотя Ян всю дорогу убеждает друга, что никакая она не стерва, Герман уверен: Эля что-то скрывает и поэтому ведет себя, как цербер.

Подойдя к ее комнате, друзья одновременно стучат в дверь, надеясь, что вещей у Копыловой немного, и они получат вольную очень скоро. Когда они поднимались сюда, Никита признался, что побаивается мест, где кто-то погиб, — там даже воздух другой, тяжелый и затхлый. Ян смеяться над ним не стал, но поправил, мол, никто в этой комнате не умирал, Маршеву ведь нашли в душевой. Никита только пожал плечами: горе как туберкулезная инфекция, так что какая разница?

Но никто его не понял.

— Так это вы должны помогать мне с переездом? — удивляется Эля, открыв дверь и увидев на своем пороге Томилина.

— Я хочу быть тут не больше твоего, — сдержанно бросает он, шагнув внутрь. — Просто покажи, что и куда надо отнести, и разойдемся, как в море корабли.

Взяв себя в руки, Эля слабо кивает и пропускает гостей вперед. Пока она пакует остатки вещей, Герман незаметно осматривается. Никаких следов проникновения Американца в комнату не осталось: полы и стены она оттерла, шторы выкинула и повесила новые. Чистая работа. Неужели справилась со всем в одиночку?

— А куда делась моя подушка? — озадаченно интересуется Маршева, уставившись на свою кровать.

Герман тут же переспрашивает об этом вслух.

— Она сильно пахла, — оправдывается Эля, дрожащими руками завязывая пакет с посудой. — Я убрала ее в шкаф.

— Пахла чем? — уточняет Ян и, выкатив из-под кровати Копыловой чемодан, ставит его на колесики.

Эля замирает и задумывается.

— Лера носила на себе этот запах постоянно. Не своих духов или шампуня. А чего-то... Не знаю, как объяснить, — рвано вздохнув, она нервно трет лицо ладонями. — Она часто ходила по клубам и приносила этот запах оттуда.

Герман понимающе кивает. Он знает, как пахнут эти места. Приторной смесью пота, чужих духов, сигарет и одиночества. Всякий раз, просыпаясь после ночи в клубе, он чувствовал на себе этот запах и невольно содрогался, даже если не сделал ничего постыдного. Часы, проведенные там, казались чем-то далеким и нереальным, будто это не он качал бедрами на танцполе, как дешевый стриптизер, и не он пытался засунуть язык в глотку какой-то незнакомке, с которой случайно столкнулся на курилке и прилип к ней на целый вечер. Наутро Герман помнил все, что происходило на минувшей тусовке, помнил, как им с друзьями было весело, но неминуемо проваливался в глубокую серотониновую яму и не чувствовал от этих воспоминаний ничего, кроме уныния и бездонной пустоты.

Однако возвращался туда снова и снова в надежде излечиться. Найти что-то, что имеет значение и придает жизни хоть какой-то смысл.

Но каждый раз уходил ни с чем. С ним оставалось только тяжелое похмелье и зияющая дыра внутри, которую он никак не мог заполнить.

— Это все? — переспрашивает Ян, окинув взглядом вверенный ему багаж.

Ему велено спустить на первый этаж чемодан, пару коробок с обувью и зимний пуховик, завернутый в мусорный мешок. Никите достается электрический чайник и пакет с посудой.

— Да, — рассеянно кивает Эля и садится на свою кровать, вяло махнув рукой. — Комната сто одиннадцать. Там открыто.

Забрав вещи, Ян и Никита уходят, оставив дверь открытой. Герман наклоняется к большой кожаной сумке, намереваясь последовать за друзьями, но его останавливает взволнованный голос Эли, раздавшийся за спиной.

— Томилин, — неуверенно зовет она.

Герман выпрямляется и неохотно поворачивается к ней.

— Что?

— Я кое-что тебе скажу, если пообещаешь, что поступишь по-умному.

— С каких это пор ты доверяешь мне свои секреты? — хмыкает он.

Эля поджимает губы.

— Это не мой секрет. И я тебе не доверяю, — решительно возражает она. — Но вся эта история с фотографиями... Что-то происходит, да? Что-то плохое?

— Не хуже того, что уже произошло.

Набрав в грудь побольше воздуха, Эля выпаливает на одном дыхании:

— Лера была воровкой.

Герман замирает, переваривая услышанное.

— Что?

— Лера воровала деньги, — упрямо повторяет Эля уже громче.

— Подожди! — обрывает ее Герман и закрывает дверь: ни к чему делать из этого очередную сенсацию. — Как это — воровала деньги? У кого?

Маршева со стоном закатывает глаза.

— Тоже мне, Нэнси Дрю! — недовольно бурчит она. — Один раз залезла в ее сумку, так она теперь всю жизнь мне это припоминать будет!

Не удержавшись, Герман бросает на нее изумленный взгляд.

Можно подумать, это какая-нибудь мелочь — один раз кого-то обокрасть!, мысленно негодует он.

Эля вздыхает и кладет руки на колени.

— Родители высылали ей деньги каждые две недели, но она все равно вечно у всех занимала и постоянно была в долгах, — печально вспоминает она, перебирая пальцы. — Я жалела ее и часто покупала продукты на двоих, чтобы она совсем не голодала. Одалживала ей свой шампунь, делилась зубной пастой. Она никогда не жаловалась, но я видела, что она едва справлялась. Спустя какое-то время я заметила, что у меня начали пропадать деньги. Лера отнекивалась и уверяла, что не брала. Тогда я стала подозревать Киру: никто, кроме нее, в нашу комнату не заходил. Но потом я поймала Леру за руку, когда она рылась в моей сумке, пока я спала. Она заплакала, призналась, что это она воровала деньги, а не Кира, и поклялась больше ничего не брать. Слово она свое сдержала, но я думаю, что она могла начать обкрадывать кого-то еще.

Герман отодвигает стул от кухонного стола, садится и одаривает Маршеву испытующим взглядом. Один раз, говоришь?

— Ладно, может, я частенько брала у нее деньги, — сдается Лера. — Но она не бедствовала, а я да!

Это самое нелепое оправдание, что я слышал, разочарованно думает Герман.

— Куда она спускала все деньги? — допытывается он у Эли.

— Родители учили меня не лезть в чужой карман, так что я не спрашивала, — морщится она. — Но ты сказал, она на чем-то сидела. Наверное, это стоит недешево.

Герман задумчиво кивает. Он ничего об этом не знает, но догадывается, что так оно и есть. По телеку постоянно крутят сюжеты про людей, которые ради этого квартиры выносят и буквально оставляют свои семьи без штанов. Они готовы пожертвовать последним, лишь бы унять свой зуд.

— Тот парень, о котором вы с Кирой говорили, — осторожно начинает Эля, подняв на Германа подозрительный взгляд, — он как-то связан... со всем этим?

— Ты помнишь что-нибудь еще? — проигнорировав ее вопрос, настойчиво интересуется он. — Может, в последние месяцы Лера вела себя странно или пугающе?

Эля нерешительно пожимает плечами.

— Она с первых дней была такой. Иногда дела шли нормально, а иногда все становилось плохо. Ну, ты знаешь. Ты сам прозвал ее психичкой.

Маршева обиженно фыркает и складывает руки на груди.

— Она что, никогда не слыхала поговорку: «О мертвых либо хорошо, либо ничего»?

Либо ничего, кроме правды, мысленно заканчивает Герман. Он вычитал это в интернете и находит вполне справедливым. Особенно по отношению к мертвым, которые сами заврались по самое не хочу.

— Больше никому об этом не рассказывай, ладно? — с нажимом просит Герман, поймав Элин блуждающий взгляд. — Даже полиции.

— Скрывать что-то от полиции незаконно, — колеблется она.

Набравшись терпения, Герман убеждает Элю, что она не сделает ничего дурного, если попридержит этот секрет до тех пор, пока они с Макаровой не выяснят, что происходило с Маршевой весь этот год и кто на самом деле подтолкнул ее к обрыву. В противном случае полиция тут же вмешается и обязательно все испортит, спугнув их призрачного подозреваемого. А этого допустить никак нельзя.

Засомневавшись, Эля ненадолго задумывается, покусывая нижнюю губу. Германа охватывает тревожное волнение: вдруг он был недостаточно убедителен, и теперь их тайному расследованию придет конец?

— Не слишком ли много вы на себя берете? — неуверенно спрашивает она, и это звучит так, будто она очень хочет поддаться его уговорам, но не может заставить себя согласиться. — Я имею в виду, вы же не детективы, и это не ваша работа — искать виновных.

Герман кивает.

— Честно говоря, мы мало продвинулись, и понятия не имеем, куда нас это приведет, — признается он, решив, что колотить себя в грудь и петь о своих талантах сыщика, которыми и не пахнет, — не самая удачная тактика. В лучшем случае Эля ему не поверит и засмеет, в худшем — начнет опасаться. — Но знаем, что должны хотя бы попытаться понять, о чем Маршева думала и чего боялась. Полиция в этом разбираться не будет, им нет дела до душевных метаний...

Ты уж извини.

— ...малолетней кайфоманки, воровки и потаскухи.

Эля резко выпрямляет спину и смиряет Германа неодобрительным взглядом.

— Не надо так о ней говорить.

— Грубить было необязательно, — понуро поддакивает Маршева.

— Это не мои слова, — ровным голосом проясняет Герман.

— Ты зовешь меня так чаще, чем по имени! — спорит Лера.

Можем мы поругаться из-за этого потом?!, злится Герман. Иногда у него складывается ощущение, что он женился, — с таким завидным постоянством Маршева гундосит ему на ухо!

— Ладно, — выдыхает Эля и хлопает себя по бедрам. — Я даю вам месяц...

— Месяц?! — перебивает ее Герман, округлив глаза.

— Месяц! — жестко припечатывает Эля, метнув в него суровый взгляд и заставив вжаться в стул. — Я даю вам месяц, чтобы найти вашего голландца, испанца...

— Американца.

— Как скажешь, — отмахивается Эля. — После этого я пойду в полицию и все им расскажу. Не пойми меня неправильно, я очень соболезную Кире, но это не какой-нибудь школьный проект. Погиб человек. Этим должны заниматься специально обученные люди, которым платят за это деньги, а не студенты.

— Вечно она лезет, куда не просят, — бурчит Маршева.

Так давай ее убьем, мрачно шутит Герман у себя в голове.

— Договорились, — вынужденно соглашается он и встает со стула.

Эля тоже поднимается с кровати и шагает к нему. Встретившись на середине комнаты, они крепко пожимают руки, напряженно обменявшись недоверчивыми взглядами, как ковбои, сошедшиеся на дуэли. Это заведомо нечестная сделка, и Герман понимает, что едва ли сможет выполнить свою часть уговора, но зато это позволит им с Макаровой выиграть немного времени для маневра. Месяца должно хватить, чтобы отыскать хотя бы одну твердую улику и сузить круг подозреваемых.

Он делает мысленную пометку позже расспросить Маршеву обо всем, что узнал от Копыловой. Если дело дошло до воровства, значит, в какой-то момент ситуация вышла из-под контроля и стала совсем безнадежной.

Невероятно, на что может толкнуть людей эта дрянь.

Разорвав рукопожатие, Герман поворачивается к Эле спиной, молча берет кожаную сумку и спускается на первый этаж, не попрощавшись. Никита и Ян ждут друга в ее комнате. Ян из вежливости предлагает остаться и помочь Копыловой разобрать часть вещей, но Герман качает головой, взглянув на наручные часы. Без пяти четыре. В пять часов он должен быть готов, чтобы пойти на ужин с Макаровой и мамой Маршевой.

— Это без меня, — возражает Герман и двигается к двери. — Мне скоро уходить.

— Это куда? — с подозрением интересуется Ян, взяв Никиту за плечо и потянув его следом за другом.

Уже в комнате Герман нехотя делится своими планами на вечер, чем вызывает бурные протесты со стороны Яна и панику у Никиты. Они повторяют то же, что сказала Маршева, когда пыталась отговорить его от этой авантюры: ничем хорошим этот ужин не закончится. Ее мама наверняка начнет расспрашивать об их с Лерой романе и будет цепляться к каждому слову Германа, ища в его версии событий несостыковки, чтобы убедиться в собственной правоте, ведь она, как и все остальные, уверена, что вина за случившееся с ее дочерью целиком лежит на нем. Герман умеет быть обходительным и пускать пыль в глаза, но в этот раз предубеждения против него сильнее, чем когда-либо. Он не сможет весь вечер достойно держать удар и, выбившись из сил, обязательно оступится.

И тогда ему каюк.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — устало и раздраженно вопрошает Герман у Яна, роясь на своей полке в шкафу в поисках чего-нибудь приличного. — Начал ее избегать и прятаться?

Ян встает с кровати и подходит к нему.

— Почему сразу прятаться? — возражает он, взявшись за расшатанную деревянную дверцу и нависнув над сгорбившимся другом. — Ты не обязан с ней встречаться. По версии Киры, вы с Маршевой были вместе всего ничего и расстались еще в середине учебного года. Задолго до того, как она... — он запинается, пытаясь сформулировать мысль. — Сделала то, что сделала.

Герман выгребает со своей полки все шмотье и сваливает его на пол.

— Иди и скажи это Макаровой, — хмыкает он, усевшись у Яна в ногах, и принимается перебирать футболки. — Она ведет себя, как мой тюремный надзиратель, честное слово.

— Ты пойдешь в этом? — скептически интересуется Ян, взглянув на футболку в руках друга.

Герман запрокидывает голову.

— Что не так? — хмурится он.

— Если уж собрался на смотрины, — кстати, к матери уже погибшей и предположительно по твоей милости девушки, — то хотя бы оденься, как человек.

— Моя мама — женщина старой закалки, — поддакивает Маршева, развалившись на кровати Германа. — Если заявишься к ней в дом, как оборванец, так с тобой и будут обращаться.

А сразу сказать было никак?!, злится он и разочарованно отшвыривает футболку. Чего они на него накинулись? Нормальная вещь! Пусть простенькая и невзрачная, но без пятен, не застиранная и нигде не порвана. Герман всегда одевался опрятно и чисто и выглядел с иголочки, хотя и не мог позволить себе дорогущие брендовые тряпки. У него нет ни одной рубашки и уж тем более — дебильных пиджаков. Он в них задыхается и жутко потеет, а потому предпочитает носить футболки со свободным воротом и толстовки на молнии. Чего не скажешь о Яне, которому пришлось докупать вешалки, чтобы развесить в их шкафу все свое фирменное тряпье. Когда они только познакомились, Герман подумал, что тот, наверное, и спит в костюме.

Он сам даже на школьный выпускной приперся в футболке и джинсах, потому что, во-первых, никто не догадался купить ему на церемонию костюм, во-вторых — даже если бы отец не забыл, что его младший сын оканчивает школу, и раскошелился, чтобы он выглядел не хуже одноклассников, Герман все равно поступил бы по-своему.

— Возьми у меня какую-нибудь рубашку, — предлагает Ян. — У нас один размер и плечи одинаковые.

Никита за столом отрывается от переписывания конспекта и с любопытством наблюдает, как Герман прикладывает к себе вешалки с рубашками Яна, придирчиво смотрясь в зеркало, которое они для удобства примерки перетащили с подоконника на кухонный стол, впихнутый в угол у входной двери. Первые три Герман сразу вешает назад, заявляя, что он не долбаный Элвис Пресли и не собирается выставлять себя на посмешище. Еще две просит пока отложить, надеясь найти что-нибудь менее вычурное. Яну будет к лицу и рубашка за миллион долларов, он ведь похож на гребаного лондонского денди, а Герману надо что-то поскромнее.

— Ну, что посоветуешь? — неуверенно спрашивает он и прикладывает к себе вешалку с обычной черной сорочкой зауженного кроя.

— Посоветую остаться дома, — вздыхает Ян, прислонившись бедром к столу и сложив руки на груди. Герман закатывает глаза. — Надевай, должна сесть нормально.

Герман переодевается и под выжидающими взглядами друзей крутится у зеркала, нервно одергивая полы рубашки. Он не привык так одеваться и чувствует себя словно закованным в смирительный камзол.

— Обалдеть, — не сдерживает восхищенного вздоха Маршева.

Она садится на кровати ровно и пялится на Германа, будто впервые его видит. Может, и хорошо, что он не уважает классику: все, что осталось бы девушкам со слабым сердцем при виде такого парня, — это позорно капитулировать.

— Ну, жених, — хмыкает Ян и поправляет ему воротник.

Герман оглядывается на Никиту и получает одобрительную улыбку.

Рассевшись по кроватям, чтобы скоротать время, они берутся наперебой строить догадки, какой окажется мама Маршевой. Ян предполагает, что это суровая непреклонная женщина, требующая, чтобы все вокруг ходили по струнке. Наверняка дома она была настоящим чудовищем и следила за каждым Лериным шагом — обычно именно у таких родителей вырастают непутевые дети, которые, наконец вырвавшись из-под удушающего контроля, бросаются во все тяжкие и ломают себе жизнь.

— Это неправда, — обиженно возражает Маршева. — Моя мама просто хотела, чтобы у меня было достойное будущее.

Как жаль, что ей пришлось похоронить эту мечту вместе с тобой, мысленно подначивает ее Герман, потому что Ян прав: мама Маршевой явно не из тех, кто балует своих дочерей и буквально сдувает с них пылинки. Тепличный ребенок — вот, как таких называют. Но Маршева была на них не похожа. Она ничего не боялась и умела за себя постоять. Хорошо хранила секреты и виртуозно лгала. Постоянно притворялась и никому не доверяла до конца, даже той, которую выбрала в лучшие подруги.

Герман уверен: подрастая, Маршева училась этому, чтобы выжить и не сойти с ума. По правде сказать, он ей даже немного завидует — ему самому так и не удалось обрести независимость от родителей, пусть они его и подвели.

В половину пятого Герману пишет Макарова и предупреждает, что будет ждать его на остановке недалеко от дома, в котором мама Маршевой сняла квартиру. Герман ни разу не был в этом районе, как и его друзья, и понятия не имеет, на какой автобус садиться, поэтому решает вызвать такси. Машину он выходит ждать на улицу, чтобы дать Маршевой спокойно выговориться, если той есть, что сказать. Однако, оставшись с ним наедине, она вдруг становится тихой и отстраненной, хотя всего каких-то пару минут назад шутила, что он так вырядился, потому что набивается ей в отчимы, и звала его «папочкой». Закурив, Герман время от времени поглядывает в ее сторону, пытаясь понять, взволнована она или напугана, и что тревожит ее сильнее: предстоящий ужин с матерью или компания, которая на нем соберется?

Сев в такси, они забиваются по углам и отворачиваются друг от друга, как рассорившиеся супруги, жаждущие оказаться где угодно, только не здесь. Всю дорогу в салоне висит напряженное молчание, разбавляемое только блатным шансоном из старенькой магнитолы и осипшим голосом водителя, неуклюже пытающегося подпевать. Поерзав, Герман отлипает от спинки сидения и прислоняется лбом к окну. У него вспотела спина. Он негромко просит водителя открыть окно и тут же ежится от холода. Когда они минуют центр города, Герман вдруг ощущает непреодолимую тягу выскочить из машины на полном ходу и рвануть обратно.

Заметив, как он разнервничался, Маршева наклоняется и кладет руку на его колено, будто забыв, что не может прикоснуться ни к нему, ни к кому бы то ни было по-настоящему. Однако в тот момент, когда ее ладонь опускается на его ногу и крепко сжимает, Герман это чувствует и едва сдерживает изумленный вопль. Кожа Маршевой холодная, как остывший бетон, и такая же твердая. Должно быть, ее дух окоченел вместе с телом, но так и не оттаял, навсегда превратившись в безжизненную окаменелость. Герману с трудом удается заставить себя усидеть на месте вместо того, чтобы испуганно вжаться спиной в дверь и начать брыкаться ногами. Маршева, явно не ожидавшая, что ее фокус сработает, и сделавшая это скорее машинально, чем обдуманно, крупно вздрагивает и резко отстраняется, беспомощно прижав руку к груди, будто обжегшись, и шумно дышит ртом, вытаращив на него глаза.

Хотел бы Герман знать, что она почувствовала, схватившись за его колено и ощутив тепло человеческого тела, по которому наверняка успела изголодаться. Но, если он заговорит, пусть даже шепотом, таксист может его услышать и воспринять это на свой счет. Все они, как один, болтливые и надоедливые. Один раз дашь слабину, поддержав их бессмысленный треп об отвратительной погоде и разваливающихся прямо под колесами дорогах, — потом не отвяжешься. Как присядут на уши, так весь оставшийся путь и будут грузить тебя теориями заговора и небылицами про НЛО.

Немного успокоившись и осмыслив произошедшее, Маршева бросается ощупывать потолок и сидения, но, как ни пытается, не может ни за что ухватиться — ее пальцы проходят насквозь. Герман насмешливо фыркает и качает головой. Надо же, какая жестокая шутка: провидение снизошло до нее и даровало возможность вновь ощутить себя частью реального мира, однако, как видится, позволить она себе это может только с заклятым врагом.

— Чтоб тебя! — в отчаянии вскрикивает Маршева и роняет руки на колени, обессиленно упав на спинку сидения. — Ты мне не только всю жизнь, но и смерть испоганил! — жалуется она, резко повернув голову к Томилину.

Герман возмущенно вскидывает брови, — тут-то он каким боком?! — но вслух ничего не говорит. Уязвленный, он отворачивается к окну и вдруг задумывается: если Маршева может трогать его, то и он ее, выходит, тоже? Почувствовав внезапное отвращение к самому себе, Герман морщится и отгоняет эту мысль куда подальше. Не хватало еще начать фантазировать о петтинге с призраком! Вот до чего доводит принудительное сексуальное воздержание.

— Ты же сейчас не думаешь о том, чтобы потрогать меня между ног? — с подозрением спрашивает Маршева.

Герман издает глухой мучительный стон и прикрывает глаза.

Таксист высаживает их прямо на остановке, где уже ждет Макарова. Сняв наушники, она медленно поднимается со скамейки и смиряет Томилина недоуменным взглядом.

«Ты куда так вырядился?», — вытащив из сумки доску, интересуется она.

Герман не подает виду, что смущен. Он вздергивает подбородок и небрежно поправляет воротник рубашки, чтобы хоть чем-то занять руки. Надо отдать Макаровой должное: он почти перестает нервничать из-за неминуемой встречи с мамой Маршевой и начинает страшно жалеть, что послушал Яна и напялил на себя этот чудовищный саркофаг. В отличие от него, Кира оделась, как обычно: синие джинсы, белая полупрозрачная рубашка с кружевами, под ней — голубой топик на тонких бретелях, и джинсовая куртка, великоватая в плечах и придающая ей, долговязой девчонке с крупными бедрами, изящную хрупкость.

— Хочу заставить бывшую тещу локти кусать, — язвит Герман и тут же угрюмо умолкает, поняв, какую неуместную фигню сморозил. — Пардон, я весь извелся.

Макарова пренебрежительно фыркает.

«Я от тебя ничего умного и не жду»

Дом, в котором мама Маршевой сняла квартиру, оказывается пятиэтажной кирпичной хрущевкой, расположенной на территории бывшей воинской части, окруженной высоким бетонным забором. Миновав заброшенный КПП с покосившейся будкой, Герман и Макарова попадают во двор, напоминающий зону отчуждения, покинутую очень давно и в жуткой спешке. Клумбы из старых покрышек поросли травой, побелка на бордюрах потемнела и облупилась. Деревянные лавочки, вкопанные в землю у подъездов, прогнили и расшатались. На детской площадке, примыкающей к грунтовой дороге, дающей проезд к гаражам, воткнутым вдоль ограждения, за которым когда-то строями маршировали солдаты, нет ни одного ребенка — только одинокие ржавые качели, с тоскливым скрежетом покачивающиеся на ветру, и просевшая песочница, загаженная собаками. Должно быть с годами в доме остались одни старики, больные и немощные, для которых просто выйти на улицу — это целое испытание, не говоря уже о том, чтобы вкалывать на субботниках, не разгибая спины.

Дойдя до нужного подъезда, они поднимаются на второй этаж и останавливаются у обшарпанной двери, обитой коричневым дерматином. На лестничной клетке воняет сигаретами и кошачьей мочой. С верхних этажей доносится грубая ругань. Зажав доску подмышкой, Макарова тянется к звонку, но Герман мягко перехватывает ее руку и заставляет посмотреть на себя.

— Что мне говорить? — неуверенно спрашивает он.

«Правду», — отвечает Макарова, как будто это самая простая и очевидная вещь на свете.

Герман поджимает губы и отпускает ее запястье. К горлу подступает тошнота — то ли из-за накатившего вновь волнения, то ли от мерзкого запаха, забившегося в нос. Метнув в его сторону короткий нечитаемый взгляд, Макарова жмет на звонок и делает шаг назад. Герман засовывает вспотевшие ладони в карманы джинсов, но тут же передумывает и вытягивает руки по швам. Если придется бежать, так будет удобнее.

В квартире раздаются шаркающие шаги. Ротор замка проворачивается до громкого щелчка, лязгает стальной засов, чуть слышно прошелестев цепочкой. Герман втягивает носом воздух и затаивает дыхание.

Дверь со скрипом открывается. На пороге показывается высокая худощавая женщина с темными, почти черными волосами, стриженными под каре. Она медленно поднимает голову и показывает свое лицо: изможденное, осунувшееся, с глубоко запавшими глазами и морщинами, прорезавшимися от безутешной скорби.

Ахнув, Маршева отшатывается и вцепляется в Германа, чтобы не упасть.

— Как она постарела, — дрожащим голосом шепчет Лера.

Ты видела ее неделю назад, мысленно недоумевает Герман.

— Это вы, — тяжело вздыхает женщина и пропускает гостей в квартиру. — Не разувайтесь, полы немытые. Проходите на кухню.

Герман открывает рот, чтобы поздороваться и представиться, но упирается взглядом в удаляющийся затылок хозяйки, с трудом продвигающейся по тесному коридору с пожелтевшими от старости обоями. Скинув сумку, Макарова дергает его за рукав и показывает доску.

«Ангелина Георгиевна», — подсказывает она.

В крохотной скромно обставленной кухне стоит непереносимая духота, из открытой духовки валит удушающий жар. Оттянув ворот, Герман делает глубокий вдох, садится на расшатанную табуретку, складывает локти на стол и тут же прилипает к замызганной клеенке, постеленной сверху, но не решается шевельнуться, боясь показаться грубым, однако все внутри него содрогается от догадок, одна отвратительнее другой, что могли здесь разлить.

Макарова занимает место напротив, в углу у окна. Увидев, как скривились и дрожат его губы, она смиряет Германа хмурым взглядом, мол, что тебе не так? Он отмахивается и качает головой: все нормально.

— Ты кабачки ешь? — стоя к нему спиной, приглушенно спрашивает Ангелина Георгиевна и с грохотом вытаскивает из духовки горячий противень.

— Ем, — не раздумывая, лжет Герман.

Он с детства терпеть не может кабачки. Мама готовила их постоянно и пичкала всю семью, потому что отец однажды вернулся с работы и имел неосторожность взболтнуть, что коллега угостила его кабачковыми оладьями, оказавшимися, без шуток, настоящим гастрономическим чудом, чем спровоцировал у Катарины очередной невроз на почве заниженной самооценки и патологической ревности. Одержимая навязчивой идеей превзойти эту тупую корову с ее говенными оладьями, она начала класть кабачки даже в те блюда, в которых их использование, по мнению Германа, должно быть уголовно наказуемо. Слава Богу, отец всегда ел за двоих и спасал сына от заворота кишок. Долго бы Герман так не протянул.

Но сейчас он не на маминой кухне, где можно сколько угодно показывать характер, вплоть до объявления голодовки. Для него приготовила ужин чужая женщина, раздавленная горем, движимая отчаянной надеждой разузнать хоть какие-то подробности трагедии, разделившей жизнь ее семьи на «до» и «после». Германа, конечно, не назовешь образцом тактичности и деликатности, но даже он знает, когда следует засунуть свое «фи» куда подальше и просто быть человеком.

Взгромоздив противень на кухонную тумбу, Ангелина Георгиевна разрезает блюдо, раскладывает его по тарелкам и подает на стол. Герману достается щедрая порция запеканки из кабачков с фаршем, который с виду очень напоминает свиной. Надо отдать хозяйке должное: готовит она куда лучше, чем его мать. Хотя, быть может, Катарина справлялась бы на кухне гораздо успешнее, если бы не напивалась вусмерть раньше, чем успевала достать продукты из холодильника.

Едят они молча. Застывшую между ними напряженную тишину нарушает только негромкий стук вилок и вялое жевание. Все это время Герман не поднимает глаз от тарелки и сидит, почти уткнувшись в нее носом. Раздираемый противоречиями, он с ужасом ждет минуты, когда Ангелина Георгиевна наконец вздумает затеять с ним интимный разговор о своей дочери, и вместе с тем сходит с ума от мысли, что они за целый вечер так и не скажут друг другу ни слова. Само собой, заговаривать первым Герман не намерен: его буквально заставили сюда прийти, так какой с него спрос? Тем более, что их с Маршевой не связывало ничего, кроме якобы бурного, но непродолжительного романа на первом курсе, который закончился так же спонтанно, как и начался.

С другой стороны, он может попробовать воспользоваться ситуацией и ненавязчиво выведать у горюющей матери малоизвестные и неочевидные факты о жизни ее покойной дочери. Вдруг ответы на мучающие их вопросы кроются в доуниверситетском прошлом Маршевой? Лера ясно дала понять, что хоть дома ей спуску не давали, но и не подвергали издевательствам под видом заботы. По крайней мере, она сама не считает себя жертвой родительского террора. Значит, причины ее разрушающего поведения скрываются в чем-то другом.

— Моя дочь тебя любила? — неожиданно подает голос Ангелина Георгиевна.

Герман закашливается, подавившись кабачком. Макарова вздергивает голову и устремляет на него строгий взгляд, как бы предупреждая: одно неверное слово, и я тебе все ноги переломаю.

— Я не знаю, какой ответ правильный, — прочистив горло, хрипит Герман и стирает выступившие от сильного кашля слезы в уголках глаз. — Думаю, мы... — он осекается, всем телом почувствовав, как изменилось лицо Макаровой: она вдруг стала смотреть на него иначе. Герман сосредотачивается и продолжает говорить, глядя ей прямо в глаза: — Мы просто запутались, вот и все.

Кира слушает его с неподдельным, живым интересом и даже некоторым волнением, которого прежде с ней не случалось. От столь внезапной перемены Герман теряется: что он такого сказал? Это ведь и не ответ вовсе, а пространное описание ситуации, которая, если так посудить, служит причиной разрыва всех пар на свете. «Мы просто запутались», «Мы просто друг друга недопоняли» — так оправдываются бывшие возлюбленные перед своими семьями и друзьями за то, что не сумели спасти свои отношения, а развалили их окончательно, отказавшись идти на компромиссы и признать в человеке, с которым надеялись провести остаток своей жалкой жизни, полной тоски и одиночества, цельную личность, а не придаток к самим себе.

Но немного погодя Герман осознает, что Макарова стала сама не своя не из-за того, что именно он ответил, а из-за того, о чем его спросили. И взгляд, неосторожно брошенный ею в его сторону, означал не строгость: он выражал опасение относительно честности, с которой Герман решится говорить.

С тех пор, как Маршевой не стало, они с Кирой ни разу — ни разу! — не обсуждали случившееся, будучи до конца откровенными друг с другом. Она не интересовалась его версией событий, а он не спешил ее в чем-то разубеждать, не имея на то достаточных оснований и должного рвения. Макарова все еще верит словам своей подруги и уверена, что у той с Томилиным был всамделишный роман, в печальной развязке которого, разумеется, виноват он один. Между тем, она ничего не знает о том, как пережил это трагическое «расставание» Герман, потому что никогда его не спрашивала.

— Мы поторопились и наделали кучу ошибок, — вздыхает он, убедившись, что обе женщины все еще слушают. Но главным образом, что слушает Кира. — Мы оба знали, что не подходим друг другу, и все равно в это полезли. Я не оправдываюсь, но...

— Вы слишком молоды, чтобы понять это, — перебивает Ангелина Георгиевна и сокрушенно качает головой. — Я встретила любой всей своей жизни в четырнадцать...

— Мои родители познакомились, когда им было по восемнадцать, — с тревогой в голосе заявляет Маршева.

— ...но упустила его, потому что не нашла в себе мужества простить одну-единственную обиду.

С болью, которая спустя столько лет так и не утихла, и сожалениями, преследующими ее до сих пор, Ангелина Георгиевна признается, что по собственной глупости оттолкнула единственного мужчину, в котором ей никогда не пришлось бы сомневаться. Теперь, оглядываясь назад, она ясно это понимает, но уже ничего не может исправить.

— Как и у вас, у нас, то есть, у моего поколения, все крутилось вокруг постели, — начинает Ангелина Георгиевна, смутив своих гостей.

Макарова перестает жевать и, не поднимая глаз, растерянно заправляет упавшую на лицо прядь. Герман окончательно теряет аппетит и аккуратно, стараясь не наделать шума и не выдать своего замешательства, кладет вилку на край тарелки. Могут ли взрослые сделать ему одолжение и перестать в его присутствии говорить о сексе?!

— Ну, мам, — обреченно стонет Маршева, уронив лицо в ладони.

Ладно, мысленно усмехается Герман, почти сочувствуя Лере, это хотя бы не моя мать.

— Нельзя сказать, что у нас с этим мальчиком был роман. Мы были детьми. Так что это скорее походило на дружбу с невинными поцелуями и прогулками за ручку, — вспоминает Ангелина Георгиевна. — К большему он меня не принуждал, не просил, не уговаривал. Знал, что ничего не добьется. Однажды потянулся к пуговице на моих шортах и спросил: можно? Я сказала: нет, потому что была не готова. Он молча кивнул и с того вечера к этому разговору не возвращался. Но его друзья...

Герман легко угадывает, что там его друзья. В четырнадцать лет многие парни, как и он сам, внезапно становятся помешанными на сексе, даже если не вполне понимают, нужен он им или нет. Они просто ищут повод выпендриться перед сверстниками, из кожи вон лезут, чтобы получить свою минуту славы, полностью завладев вниманием друзей невероятной историей о своих любовных похождениях (чаще всего — выдуманной от и до или приукрашенной до неузнаваемости). Тех, кто отмалчивался, обычно дразнили или жалели, что было в равной степени унизительно и толкало хороших парней на необдуманные поступки.

— Спустя какое-то время его одноклассницы стали задавать мне странные вопросы, мол, страшно ли мне было, больно ли, текла ли кровь. А потом, не дождавшись ответа, принимались хихикать, как полоумные. Я не придавала этому значения, пока одна из девочек не подошла ко мне и не сказала прямо, в чем дело. Оказалось, мой суженый всем наврал, что у нас уже... все было, превратив меня в какую-то лабораторную зверушку.

Герман чувствует на себе взгляд Макаровой и поднимает глаза. Должно быть, прямо сейчас Кира закипает от ненависти, которую испытывает к безответственным и тщеславным парням, привыкшим думать своим причинным местом, и сожалеет, что презирала Томилина не так сильно, как он того заслуживал. Ведь он обошелся с Маршевой так же, как поступил с ее матерью этот мальчишка — оболгал и опозорил, не дав возможности оправдаться.

— Я страшно на него обиделась и начала вынашивать план мести, — продолжает Ангелина Георгиевна, не замечая, как напряглись остальные за столом. — Но ничего умнее, кроме как тоже соврать, придумать не смогла. Я бросилась убеждать всех, кого до меня обманул он, что быть-то у меня было, да не с ним. И мне поверили. Тогда я села и стала ждать, когда он придет ко мне, чтобы объясниться или разругаться, но он все не приходил. Выждав неделю, я заявилась к нему домой и потребовала дать нам поговорить. Но говорить было уже не с кем.

— Он что... того? — с сомнением интересуется Герман, не веря, что простое недопонимание могло привести к столь трагической развязке.

Неужели люди никогда не умели расставаться без похорон?!

— Нет, нет. Конечно, нет, — разуверяет его Ангелина Ивановна, качая головой. — Он просто уехал. Бросил школу, бросил родителей, бросил... меня. И уехал.

«Куда?», — встревоженно уточняет Макарова.

— Я не знаю, как он жил до того, как ушел в армию. Его родители не дали мне ни телефона, ни адреса. После всего этого они меня даже на порог не пускали. Я почти перестала спать, постоянно плакала. И, как ни билась, не смогла его отыскать. Но за годы его отсутствия я многое поняла. Поняла, что зря так обижалась: он ведь был молод и глуп. Неопытен, несдержан. В конце концов, он был мальчишкой! Если бы мы тогда просто сели и поговорили, ничего бы этого не случилось. Мы бы со всем разобрались. Но, к сожалению, только когда его уже не было рядом, я осознала, что все наши проблемы были решаемы. Кроме одной.

Макарова слушает, затаив дыхание, не осмеливаясь спросить.

Какой?

— Он больше меня не любил, — упавшим голосом договаривает Ангелина Георгиевна.

— Мама никогда мне об этом не рассказывала, — с содроганием шепчет Маршева.

Макарова и Герман смущенно переглядываются, не зная, каких слов от них ждут. Очевидно, эта печальная история о разрушенных судьбах должна послужить им уроком, но чему Ангелина Георгиевна пытается их научить? Прощению? Это глупо и неуместно: Макарова никогда не простит Томилину безвременный уход подруги, а Кире, в свою очередь, не за что извиняться — она ни в чем перед ним не виновата.

Умению слушать? Им это ни к чему. Когда все эта канитель закончится, они постараются как можно скорее забыть друг друга и больше никогда не заговорят.

По крайней мере, Герман уж точно скучать по ней не будет.

«Что было потом?», — надеясь избавиться от возникшей между ними с Томилиным неловкости, спрашивает Макарова.

— Он написал мне из армии. Всего одно письмо, — вздыхает Ангелина Георгиевна. — Письмо, в котором опроверг все, о чем я думала, в котором простил меня и дал понять, что, если я все еще помню к нему дорогу, то могу вернуться.

— А вы что? — поторапливает Герман, ерзая от нетерпения: где же мораль?!

— А я уже сказала «да» Лериному отцу, — подытоживает Ангелина Георгиевна.

Герман чуть не стонет от разочарования. Он не ждал от этой проникновенной, но совершенно неуместной исповеди многого, однако надеялся, что она не превратится в банальную историю, припрятанную в памяти у каждой матери, о несбывшейся любви с самым славным парнем на свете, которому она в силу нежного возраста и присущему ему легкомыслию отказала, отдав предпочтение отцу своих будущих детей — слабаку и неудачнику, так и не сумевшему стать достойным такой женщины, как она. Ведь, повзрослев, этот мифический хахаль обязательно становится крупным бизнесменом или генералом и примерным семьянином, чем вызывает у своей бывшей пассии невыносимую тоску по упущенному и еще большее презрение к супругу, с которым она вынуждена перебиваться с копейки на копейку, не подозревая, что он ныкает от нее зарплату. К некогда, как она думала, любимому мужчине, который не помнит, сколько лет их детям, неделями (!) не меняет трусы, храпит, как долбаный паровоз, и дарит на дни рождения бритвенные наборы.

Матери обожают рассказывать эти истории своим выстраданным детям, налакавшись вина с подружками, такими же бедными и несчастными. Ничего удивительного: во многих семьях это стало доброй традицией. Герман только одного не поймет: с чего вдруг Ангелина Георгиевна разоткровенничалась с ними? Чтобы показать, от кого Маршева унаследовала патологическую тягу к не тем парням?

«Как вы поняли, что любите его?», — неожиданно спрашивает Макарова.

Губы Ангелины Георгиевны трогает печальная улыбка.

— Когда оказалось, что его имя — первое, которое я прокричу, если мне станет страшно.

Герман недоуменно хмурится: это какая-то бессмыслица! Попав в беду, люди обычно вопят «Пожар!» или «Убивают!». Разумеется, если хотят выжить, а не красиво отдать концы с именем своего возлюбленного на устах, как в плаксивых мелодрамах.

— Вы меня, конечно, извините, но у нас с вашей дочерью было другое кино, — вмешивается он.

Как хищник, почуявший кровь, Макарова резко поворачивает голову в его сторону и зыркает так злобно, что Герман весь подбирается и вжимается в стул.

— Знаю, — мягко соглашается Ангелина Георгиевна и встает, чтобы убрать со стола. — Лера почти ничего о тебе не рассказывала. Только о том, как вы познакомились. Думаю, она правда потеряла голову. Ты сразил ее наповал!

Это чем же?, скептически усмехается Герман у себя в голове, невольно вспомнив о событиях Той Ночи.

— Подростки бывают жестокими, это не новость. Лера очень переживала, что не найдет себе компанию, — продолжает мама Маршевой, складывая грязную посуду в раковину. — Но в первую вашу встречу ты повел себя, как настоящий джентльмен, вместо того, чтобы посмеяться над ней с теми мальчишками, которые затеяли этот нелепый розыгрыш. Хотя, быть может, ты все это подстроил, чтобы задурить моей дочери голову, но откуда ей было знать?

Герман поворачивается к Макаровой с немым вопросом на лице. Кира растерянно пожимает плечами.

— Какой розыгрыш? — озадаченно уточняет он.

Закончив с посудой, Ангелина Георгиевна ставит на стол хрустальную вазу, доверху наполненную конфетами, три кружки с чайными пакетиками и включает барахлящий чайник. Охваченный неприятным волнением, Герман берет одну конфету, разворачивает фантик, закидывает ее в рот и усердно жует, стараясь скрыть свое смятение.

Вдруг боковым зрением он замечает, как Макарова тянется к вазе, и не раздумывая выпаливает:

— Они с вишней.

Нахмурившись, Кира отдергивает руку и садится ровно.

Маршева в изумлении округляет глаза.

«У Киры аллергия на вишню»

— Ты запомнил? — неверяще выдыхает она.

Насупившись, Герман опускает взгляд и принимается бездумно складывать из липкого фантика случайные фигуры. Любит же Маршева из всего устраивать шоу! Что такого, если у него каким-то непостижимым образом отложилась в памяти аллергия Макаровой? Пусть и не по своей воле, но они проводят (непозволительно) много времени вместе, так что он даже обязан об этом знать, чтобы в критический момент не растеряться и быть готовым ее откачивать.

И вообще! Маршева должна была еще в самом начале предоставить Герману полный список имеющихся у Киры нарушений и отклонений, раз уж решилась доверить ему ее жизнь, а не цедить из себя в час по чайной ложке, надеясь, что все обойдется само собой.

— Ты забыл, что произошло в тот день? — удивляется Ангелина Георгиевна, разливая по кружкам кипяток. — Какой-то умник додумался прицепить Лере на юбку прищепку и задрать ее, заставив мою дочь, уж простите меня за прямоту, ходить по университету с голой задницей!

По спине Германа пробегает холодок.

— Хорошо, что ты тогда к ней подошел, иначе она бы и не заметила.

Герман цепенеет, уставившись немигающим взглядом в свою кружку с чаем.

О, он ничего не забыл. Он ясно помнит тот день, как будто это было вчера.

Герман помнит, как подговорил Яна с Никитой якобы случайно толкнуть какую-то девчонку на лестнице и отвлечь ее, рассыпавшись в настойчивых извинениях. Помнит, как подкрался к ней сзади. Помнит, как надел прищепку с намотанной на нее ниткой к подолу юбки и незаметно привязал ее к сумке, болтающейся у ни о чем не подозревающей жертвы на плече.

Он может поклясться, что помнит даже, какого цвета были ее трусики.

Но до этого момента Герман понятия не имел, кого тогда разыграл. Он не знал, что это была Маршева. Честное слово!

Лера хмурит лоб и задумывается.

— Все было не так, — бормочет она и поднимает глаза на Томилина. — В тот день я тебя не видела. Ко мне подошел не ты.

Вместо того чтобы озвучивать очевидное, лучше напряги свои извилины и вспомни, кто это был, огрызается Герман, борясь с неистовым желанием запустить в нее чем-нибудь тяжелым.

Поставив чайник на место, Ангелина Георгиевна тяжело опускается на стул и поникает, беспомощно вцепившись обеими руками в свою кружку. У нее на глаза наворачиваются слезы, которые она мужественно сдерживала весь вечер, опасаясь невольно внушить гостям обязанность ее утешать. Но боль и обида за дочь, несправедливо пострадавшую из-за невинных чувств, вверенных неправильному человеку, в конце концов берут над несчастной матерью верх.

— Лера верила, что ты не такой, как все. А ты ее подвел, — дрожащим голосом говорит Ангелина Георгиевна. По ее щекам градом катятся слезы. — Но теперь, когда ее нет, это все... пустое, — судорожно вздохнув, женщина поворачивается к Герману и заглядывает ему прямо в глаза — широко распахнутые, растерянные, почти невинные, как у ребенка, которого поймали на каком-нибудь проступке и собираются наказать. — Я только хочу знать, за что ты так с ней? За что ты так с моей девочкой?

Опешив, Герман невольно приоткрывает рот и тупо пялится на Ангелину Георгиевну. В голове становится пусто. Заметив на его лице крайнее потрясение, грозящее вот-вот перерасти в панику, Макарова опускает ладони на стол и медленно приподнимается, готовая броситься в оборону.

— Прошу, скажи мне, — в отчаянии просит Ангелина Георгиевна, надеясь найти у него стыд и раскаяние. Но, увы, сталкивается только с непониманием, и это гораздо хуже, чем если бы он оставался равнодушным. Выслушивать мольбы тех, кого ты погубил, с выражением искреннего недоумения — значит, не признавать своей вины и не придавать никакого весу жестоким испытаниям, которым подверг других. — Скажи! Скажи мне!

Сдавленно закричав, Ангелина Георгиевна сползает со стула и, обессиленно рухнув Герману в ноги, утыкается мокрым от слез лицом в его колени.

— Говори! Говори же! — требует она, захлебываясь рыданиями.

Герман испуганно вскакивает с места и подается в сторону, но женщина пригвождает его к месту, не давая уйти. Она обхватывает его бедра руками и крепко прижимается к ним щекой.

— Умоляю, скажи, за что?! — воет Ангелина Георгиевна. — Что она тебе такого сделала?

Макарова выбегает из-за стола и ударяется об угол. Не обращая внимания на боль, пронзившую бедро, она бросается к ним, хватает женщину поперек груди и с силой тянет на себя, но, как ни старается, не может сдвинуть ее ни на миллиметр. Герман опирается о стену и чувствует, как хватка становится только крепче и отчаяннее.

Нет, это все не может происходить на самом деле. Только не с ним. У него в ногах взрослая женщина рыдает, как маленькая девочка, и умоляет с ней объясниться, а он стоит столбом, неспособный выдавить из себя ни слова.

Кое-как оттащив бьющуюся в рыданиях Ангелину Георгиевну и усадив ее на стул, Макарова сдувает с лица прядь, вскидывает голову и строго кивает Томилину на дверь. Замявшись, Герман потными руками одергивает джинсы и неуверенно пятится.

— П-простите... — мямлит он не в силах отвести взгляда от мамы Маршевой. Она роняет лицо на грудь Киры и надрывно плачет, вцепившись в ее куртку. — Мне жаль... Я н-не...

Макарова грубым жестом командует ему замолчать и убираться отсюда.

— Простите, — еле слышно шепчет Герман и неуклюже вываливается из кухни.

Схватив рюкзак, он дрожащими руками распахивает дверь, выбегает в подъезд и бросается по лестнице вниз. Маршева нагоняет его между вторым и первым этажами.

— Только давай без «я же тебе говорила», — жестко предупреждает он, всем видом показывая, что не собирается с ней препираться.

— О, как скажешь! — ерничает Маршева, всплеснув руками. — А что насчет «ты довел мою мать до истерики»?!

Преодолев лестницу, Герман врезается ладонями в хлипкую деревянную дверь, толкает ее и наконец оказывается на улице. От резкого глотка свежего воздуха кружится голова. Находясь в той тесной душной квартире, он даже не подозревал, что задыхается.

— Я тут не причем, — тяжело дыша, возражает Герман и дергаными движениями поправляет растрепавшуюся челку, пальцами зачесывая взмокшие волосы назад.

— Неужели? — фыркает Маршева. — Да ее от одного твоего вида затрясло, как стиральную машинку!

Стиснув зубы, Герман резко хватает Леру за запястье и дергает на себя. Он не ждал, что сумеет поймать ее руку, но ловит. Должно быть, трюк, который она в смятении случайно провернула с ним в машине, теперь сработал из-за того, как сильно он взволнован и раздражен.

— Может, поговорим о тебе? — цедит Герман ей в лицо. — О твоей нелегкой доле?

— Какой, блин, доле? — шипит Маршева, силясь разжать его клешню.

— Воровской! — рявкает Герман чересчур громко.

Встрепенувшись, она гневно шикает на него:

— Не ори, у людей окна кругом открыты!

Повертев головой, Герман обнаруживает несколько распахнутых форточек и, приглушенно рыкнув от досады, смиренно отпускает ее запястье.

— Я уже во всем созналась, — надтреснутым голосом говорит Маршева. — Да, я была шлюхой. Кайфоманкой. Лгуньей. Воровкой. Что еще ты хочешь, чтобы я сказала?!

Герман достает из переднего кармана джинсов пачку сигарет, подрагивающими пальцами вытаскивает одну и закуривает.

— Ты? Созналась? — злобно усмехается он. — Да из тебя слова не вытянешь! Ты начинаешь говорить, только когда тебя припрут к стенке. Я ведь до сих пор ничего не знаю о твоем хахале, хотя уже сотню раз доказал, что он был!

Маршева открывает рот, чтобы ответить, но Герман опережает ее:

— Только не надо отговорок: «я нисего не пе-емню», «я нисего не зня-яю», — плаксиво передразнивает он. — Ты не можешь отыскать в своей крохотной головке ни лица, ни имени этого жалкого отщепенца — пусть так. Но ты помнишь, и даже не пытайся убедить меня в обратном, какой была твоя жизнь и ты сама рядом с ним. Ты должна помнить момент, когда все изменилось, и минуту, в которую все рухнуло. Такое нельзя забыть.

— Значит, хочешь поболтать со мной о парнях? — горько усмехается Лера, разминая запястье.

Герман стряхивает пепел и качает головой.

— Хочу, чтобы ты наконец перестала постоянно злиться и огрызаться. Перестала прятаться. Врать, — его голос звучит устало и печально. — Я просто хочу понять, что с тобой случилось на самом деле.

Маршева задумывается в нерешительности. В это мгновение она выглядит непривычно уязвимой и удивительно беспомощной перед терзающими ее сомнениями и страхами. Все это время ей удавалось давать им отпор, притворяться непоколебимой, почти равнодушной. Должно быть, она убедила себя, что сможет оставаться в стороне, пока Томилин во всем не разберется и не вправит Кире мозги. Тогда Лера, как и положено, ушла бы на покой и забыла бы обо всем, с чем была вынуждена сражаться всю свою ничтожную жизнь.

Но теперь она видит: ее молчание делает только хуже.

— Ладно. Я расскажу, — уступает Маршева, с трудом пересилив чувство тревоги, возникающее всякий раз, когда приходится говорить начистоту. — Только не жди, что это каким-то чудесным образом исправит твою жизнь.

Герман кивает и примирительно разводит руками. Он убежден, что не получит своего хэппи-энда, даже если вся эта история завершится вполне благополучно. Какие бы темные и опасные тайны Маршева не скрывала, разоблачение ни одной из них не сможет помочь Герману вернуть свою прежнюю жизнь. Доказать его непричастность к чудовищной трагедии и спасти от тюрьмы — да. Но реанимировать несправедливо загубленную репутацию — вряд ли.

Тем более — избавить от щемящей тоски, пустившей корни и накрепко засевшей в его измотанной душонке. Он уже и не помнит, когда в последний раз просыпался без этого тягостного чувства, безжалостно выкручивающего руки и ноги. До столкновения с Маршевой Герман и не подозревал, что ему может быть так тяжело и больно. Снова.

За спиной раздается тяжелый грохот подъездной двери. Герман оборачивается на шум. Макарова выскакивает на улицу, будто преследуемая сворой одичавших собак, и, поморщившись от яркого света, ударившего в глаза, нетвердым шагом идет к лавочке, вытянув вперед ослабленную руку. Запнувшись, она вцепляется в деревянную спинку и резко садится, словно ей прострелили ноги. Герман выбрасывает сигарету и устремляется к ней, про себя проговаривая, что было бы уместно сказать и о чем будет умнее помалкивать до конца своих дней.

— Как она? — неуверенно спрашивает он, присев рядом.

Макарова роняет лицо в ладони и яростно трет, будто оно онемело. Герман дает ей время прийти в себя. Там, в квартире, когда мама Маршевой внезапно ударилась в истерику, почти потеряв человеческий облик, Кира вела себя спокойно и собранно, как солдат, над головой которого смертоносным фейерверком разрываются снаряды, пока он провожает в бункер безоружных полуголых женщин и сонных детей, зная, что следующий залп угодит прямо ему в живот. Но здесь, в тиши, угодив под завалы обрушившегося на нее осознания случившегося, она вдруг становится вялой и слабой. Герман все понимает. Так бывает, когда ты в одно мгновение неожиданно для самого себя понимаешь, что видел нечто ужасное, и ты не в порядке, но все вокруг идет своим чередом, как будто тебя никогда не сбивало с ног и не ранило так сильно, что кровоточит до сих пор, и...

«Я ее уложила», — наконец отвечает Макарова, собравшись с мыслями.

«Все пройдет»

Герман уныло вздыхает.

— Не надо было мне приходить.

Макарова поднимает на него долгий проникновенный взгляд, словно что-то нащупала в его честном голосе, в словах, сочащихся неприкрытой виной, и отчаянно пытается вытащить это на свет.

Или дотянуться до него самой.

«Гроб был закрытый», — вдруг говорит она.

«У Леры»

Герман поворачивается к ней всем телом и показывает, что готов слушать. Убрав доску в сумку, Макарова достает из кармана его телефон, снимает блокировку, дрожащими руками принимается печатать и через пару слов набирает такую немыслимую скорость, что Герман едва успевает читать. Можно подумать, если она хотя бы немного замедлится, то поймает пулю из, как ей кажется, приставленного к затылку автомата.

«Ее мама сказала, так будет лучше, потому что мертвые люди не похожи сами на себя. А у меня было такое чувство, будто меня обманули. Как будто мне не дали с ней попрощаться. Когда гроб опускали в могилу, мне казалось, что это неправильно. Я чувствовала, что должна это остановить. Должна помешать им. Это было похоже на безумие»

У Германа переворачивается желудок. Кира никогда не впускала его в ту часть своей жизни, где она потеряла лучшую подругу, и все время держала на пороге, поэтому теперь, когда ему правда можно войти, он так напуган и дезориентирован, что не может сделать и шага.

«А потом я стояла там и просто смотрела, как они засыпают могилу землей, потому что знала: это не Лера. Ее там нет. Она где угодно, но только не в этом темном тесном гробу»

Пальцы Макаровой замирают над экраном. Она ненадолго задумывается, сомневаясь, стоит ли продолжать. Герман хочет ее подбодрить, но не находит ни одного способа сделать это так, чтобы не спугнуть. Не брать же ему Киру за руку, в самом деле! Если он пойдет на это, — чего, конечно же, не будет — она снова ударит его в лицо (и Герман скажет ей спасибо).

«Я знаю, это глупо, но я до сих пор уверена, что они ошиблись. И никак не могу успокоиться. Мне нужно убедиться в этом самой. Нужно увидеть ее. Но это невозможно. И как я могу быть нормальной, если борюсь против того, во что не верю?!»

— Ты нормальная! — спешно заверяет ее Герман и ужасается тому, как унизительно визгливо звучит его голос.

Это замечает и Маршева. Она насмешливо приподнимает брови, но, взглянув на его несчастную физиономию, выбирает сжалиться над парнем и промолчать.

Герман прочищает горло и пробует заговорить снова.

— Честно, я понятия не имею, через что ты проходишь, но знаю, как тяжело бывает смириться с потерей. Особенно когда ты ни в чем не виноват. И...

Макарова мрачно усмехается и качает головой. Резко умолкнув, Герман уязвленно хмурится. Она что, собирается высмеивать его, пока он, пусть очень наивно и неуклюже, но искренне и, может, впервые (!) в жизни пытается проявить хоть какое-то участие?!

«Я виновата», — твердо возражает Кира.

Ладно, она не смеется над ним. Это неожиданно.

«Я подвела ее»

Герман недоуменно моргает.

— Ты многого не знала, — напоминает он. — Если так посмотреть, то вообще ничего.

«Вот именно!!! Хороша подруга, а?», — сокрушается Макарова.

— Если она решила спустить свою жизнь в унитаз, причем тут ты? — искренне не понимает Герман. — Это был ее выбор.

Макарова обреченно вздыхает.

«Ты не знаешь, о чем говоришь»

Она ставит в разговоре точку и убирает телефон.

— Ну, конечно, — бурчит Герман.

До остановки они бредут молча и не говорят друг другу ни слова, когда садятся в автобус. Макарова занимает место в конце полупустого салона, у окна, и надевает наушники, прижавшись виском к прохладному стеклу. Помявшись, Герман садится рядом. Его колени упираются в сидение спереди и, куда деваться, касаются ее, когда автобус выезжает из кармана на дорогу и начинает трястись. В любой другой ситуации он мог бы обратить эту невинную случайность в настойчивое заигрывание, но, во-первых, ради Бога — это же Макарова. Кто вообще в здравом уме захочет с ней флиртовать?! А во-вторых, Герман слишком занят обдумыванием невероятного открытия, которое только что сделал.

Кира на самом деле во всем винит себя.

Нет, он, конечно, пытался спихнуть хотя бы половину ответственности за случившееся на нее, но то был порыв отчаяния. Его загнали в угол!

«Не надо валить с больной головы на здоровую, ясно? Это не я облажался, а ты. Она была твоей ответственностью. Не моей. И это ты дала ей умереть в замызганной душевой, бросила одну!»

Тогда, в комнате, Герман не был до конца уверен, что именно задело Макарову — его враждебный, непримиримый тон или жестокие слова. Но теперь все встало на свои места, и он окончательно сбит с толку. Кира знает, что так называемая лучшая подруга ей не доверяла и вечно что-то не договаривала. Врала. Притворялась, что ничего такого не происходит, пока ее жизнь катилась в тартарары. Герман убежден — Маршеву заставили хранить это в тайне, но разве Макарова виновата, что ее подруга взяла на себя слишком много и не сумела предотвратить свое падение? Неужели Лера не предвидела, к чему это приведет? Неужели не замечала, как проваливается все глубже и глубже в бездну? Не могла же она быть настолько глупой и опрометчивой, чтобы просто позволить втянуть себя в нечто подобное и совсем не сопротивляться!

О, нет. Маршева четко осознавала, что делает и чем ей это все аукнется, потому и молчала. Она знала — Макарова этого не потерпит и будет всячески мешать подруге хорошо проводить время со своим дружком. А кому захочется слушать нудные нотации вместо безудержного секс-марафона?

Но откуда взялся этот парень? Все указывает на то, что он всегда был рядом. Как иначе он мог узнать о розыгрыше Германа? Он наверняка все видел своими глазами и ринулся спасать бедняжку Маршеву, как только она осталась одна, чтобы никто не застал их вместе. Свидетели его неуместной сердобольности этому поганцу явно были не нужны.

Нет сомнений, что он гораздо ближе, чем кто либо из них мог предположить. Возможно даже, Герман когда-то говорил с ним и хорошо знает его в лицо.

Он точно что-то упускает.

Повернувшись к Макаровой, Герман хлопает ее по плечу, привлекая внимание, и протягивает вперед раскрытую ладонь.

— Дай телефон.

Кира вынимает один наушник и недоверчиво хмурится. Герман цокает.

— Не бойся, не убегу, — обещает он.

Замявшись, Макарова прикусывает губу и крепко сжимает телефон в руке. Должно быть, на случай, если Томилин вдруг захочет наброситься на нее и отнять его силой. Но он сидит неподвижно и просто ждет, когда она примет решение. Спокойно. Терпеливо. Не торопя ее и не злясь. Вздохнув, Кира снимает второй наушник, убирает гарнитуру в карман куртки и вкладывает телефон Герману в ладонь.

Само собой, это вовсе не значит, что она теперь ему доверяет. Только когда он так смотрит — твердо и невозмутимо, будто способен обезглавить дракона, даже не вспотев, и в то же время не пытается сделать все по-своему, а оставляет ей выбор, ему невозможно сопротивляться. Такое нетипичное для Томилина поведение интригует и вынуждает уступить, чтобы увидеть, что будет дальше.

Некоторое время Герман бездумно листает фотографии якобы с Той Ночи, не зная, что именно ищет, но будучи уверенным — он поймет это, когда взглянет на них под другим углом. Что-то от него определенно ускользнуло. Какая-нибудь мелочь вроде кольца на пальце, которое он никогда не носил, или шрама, которого никогда не получал. Герман знает себя гораздо лучше, чем другие, но даже он при первом рассмотрении ни минуты не сомневался, с кем Маршева зажигает на этих снимках, и мог поклясться чем угодно, что это он. Однако теперь, когда Герман на сто процентов убежден в обратном, ему все равно не удается увидеть в этом парне кого-то другого.

Отчаявшись, он ловит себя на мысли, что собирается встать и вышвырнуть телефон в окно, как вдруг бросает случайный, почти незаинтересованный взгляд на правый нижний угол экрана.

Уму непостижимо. Как он не вспомнил об этом и не заметил раньше?!

— Вот оно, — горячо шепчет Герман, теряя голову от лихорадочного возбуждения, прокатившегося по телу. Он снова и снова растягивает пальцами одну и ту же фотографию, увеличивая ее, а затем переходит к остальным и повторяет незамысловатый фокус, чувствуя себя так, будто покорил Эверест. — Дай я тебя сфотографирую! — взволнованным голосом требует Герман, повернувшись к Макаровой и наведя камеру на нее.

Заметив это, Кира подается вперед и грубо отталкивает его руку. Между ними завязывается борьба. Они вцепляются друг в друга, как разъяренные мартышки, и толкаются в креслах, пыхтя от усердия. Другие пассажиры оглядываются на них с осуждением и разочарованно качают головами: молодежь совсем не умеет вести себя на людях!

Смутившись, Герман наклоняется к Макаровой и шипит:

— Мне нужно только одно фото, посиди спокойно всего секунду!

Кира лезет в сумку за доской.

«Ты совсем, что ли?!»

Внезапно на ее лице проступает снисходительная ухмылка.

«Мы даже не голые»

О, ну, замечательно. Она еще и издевается! Лучше бы огрызалась, как обычно.

— Очень смешно, просто умора, — с досадой бурчит Герман. Он не отрицает, что обращался с девушками подло, обманывая их чувства и превращая это в жестокую шутку. Но разве справедливо попрекать его этим сейчас, когда он искренне старается помочь? Разве он не заслуживает того, чтобы к нему относились серьезно? — Я хочу кое-что тебе показать, так что сядь, пожалуйста, ровно и не шевелись.

Издав беззвучный смешок, Кира натягивает на себя маску невозмутимости и придирчиво поправляет волосы, притворяясь кинозвездой, которая собирается выйти к толпе папарацци. Герман прощает ей этот маленький спектакль, про себя невольно отмечая, что она, должно быть, довольно веселая и любит дурачиться. Жаль, что теперь у нее так мало поводов для смеха.

— Посмотри на меня, — просит Герман, когда Кира наконец заканчивает свое спонтанное выступление и поворачивается к нему, чтобы попозировать.

Она послушно поднимает глаза. Они встречаются взглядами через экран, и это ощущается... странно. Непривычно. Просто смотреть на нее вот так. Открыто. Прямо. Прежде у Германа не было времени, чтобы ее разглядеть. Она выглядит... обычно. В ней нет ничего отталкивающего и нет ничего притягательного. Словом, в Макаровой нет ничего особенного.

Неудивительно, что она все это время была вне его поля зрения, оставаясь невидимкой.

— А теперь ты меня сфотографируй, — сделав фото, командует Герман и протягивает Макаровой телефон. Она скептически хмурится и, ладно, на это есть причины — со стороны он звучит, как парень с приветом. — Просто сделай! — умоляет он.

Кира осторожно берет телефон, щелкает Томилина и возвращает ему гаджет с таким лицом, словно совершила преступление. Герман открывает «Галерею» и не сдерживает ликующего возгласа.

— Смотри! Видишь это?

Он с торжествующим видом тычет пальцем в правый нижний угол экрана. Макарова наклоняется ближе, всматривается в свое фото и находит глазами малюсенькую красную точку, прилипшую к ее левому плечу. Не сразу сообразив, что к чему, она бросается осматривать свою куртку, но, само собой, никаких пятен на ней не обнаруживает.

Томилин самодовольно хмыкает и пролистывает на свое фото, на котором — сюрприз! — есть точно такая же красная точка в том же самом месте.

Не разгибая спины, Макарова поднимает глаза на него и кладет доску ему на локоть.

«Твоя взяла, гений»

«Я сдаюсь»

«В чем фокус?»

Герман начинает издалека.

— На выпускном в школе я подрался с одним парнем. Он уже был студентом и специально приехал из другого города, чтобы набить мне морду. Я переспал с его девушкой и повел ее на церемонию, хотя не собирался рушить их отношения. Мне просто было не с кем пойти. А этот Отелло решил, будто я собираюсь занять его место, потому что его птичка напела ему, что влюблена в меня по уши и больше не хочет его видеть.

Макарова пренебрежительно фыркает. Только посмотрите на него — сама невинность! Увел чью-то девушку, заморочил ей голову и еще имеет наглость плакаться о том, как несправедливо с ним обошлись.

— Он ворвался в зал, когда мне вручали аттестат, выскочил на сцену и хорошенько врезал мне в челюсть, — невозмутимо продолжает Томилин. — Я упал и выронил из кармана телефон. Мне купили его еще в пятом классе, и я знал, что нового не получу, пока не заработаю на него сам. Слава Богу, телефон остался цел. Пострадала только камера и с тех пор начала выдавать какой-то сбой: на всех фото в правом нижнем углу появлялась маленькая красная точка. Я прочитал в интернете, что такое бывает из-за повреждения матрицы. Денег на ремонт у меня не было, и я решил, что разберусь с этим позже. А потом привык и перестал замечать этот дефект. Но он есть на всех фото, которые сделаны на мой телефон. Абсолютно на всех.

Он намеренно выделяет это слово, понизив голос. Макарова перестает ухмыляться и заметно напрягается.

— А теперь посмотри сюда, — Герман снова открывает снимки с Той Ночи и показывает ей. — С этими фото все нормально. Понимаешь, к чему я веду?

Макарова сжимает губы в тонкую белую линию. Ее дыхание сбивается. Не желая признавать его правоту, она выхватывает телефон, пролистывает «Галерею» почти до самого начала и в нетерпении принимается открывать случайные фото, чтобы доказать, что никаких красных пятен там нет.

Но вместо этого находит сотню подтверждений обратного.

— Кира, — мягко, почти ласково зовет Герман, — мы с Маршевой никогда не были вместе. Она была влюблена в кого-то другого. И это он с ней на фото, а не я.

Лера, всю поездку молча отсиживающаяся на соседнем сидении, поворачивает голову и с болью наблюдает за тем, как ее лучшая подруга теряет остатки веры в нее и в их дружбу, если это еще можно так назвать.

«Но она говорила», — Макарова предпринимает слабую попытку возразить, но Герман перехватывает ее запястье, вынуждая остановиться.

— Она врала, — проясняет он. — После Той Ночи у нас ничего не было. Ни разу.

Маршева отворачивается, не в силах смотреть, как Кира разочаровывается в ней окончательно.

Это невыносимо — осознавать, что ты предал доверие единственного человека, который при любых обстоятельствах оставался на твоей стороне. Шел рядом, несмотря ни на что, и всегда смотрел на тебя, даже если впереди разверзалась пропасть, грозящая поглотить вас обоих.

— Мне так жаль, — судорожно выдыхает Маршева. — Мне очень жаль.

Она должна была выбрать Киру. В мгновение, когда мир проваливался во тьму, она должна была выбрать ее.

А не слушать своего тупого парня.

— Ты мне веришь? — неуверенно спрашивает Герман и отпускает руку Макаровой.

Кира садится ровно. На ее лице застывает смятение.

«Я не знаю, во что я верю»

Герман понимающе кивает. Окажись он в таком положении, то подвергал бы сомнению даже то, что видит собственными глазами.

«Но я готова дать тебе шанс»

«Так что покажи мне»

Отчаяние в ее взгляде сменяется решимостью.

«Покажи, что, нахрен, случилось со всеми нами в прошлом году»

Дополнительный контент по роману и анонсы новых глав: тгк Хананова