любовь и боль
И вот мрак отступил, множество тел лежало пластом, воздух был напряжён. Многие бессильно падали на землю, кто-то устало присаживался на обломки.
Гарри лишь дрогнул от прохладного ветра, что пробежался сквозь разорванную мантию.
Его взгляд упал на обессиленные тела Рейвен и Теодора, их пальцы были сплетены словно морской узел – крепкий и нерушимый. Светлая кожа девушки была чуть покрыта сажей, чёрная копна волос распалась по грязной равнине, пухлые губы казались пересохшими, над верхней виднелся порез. Ровные бровки искажались от беспокойства, а миловидное личико было чуть покрыто серой пылью.
Её ободранные колени подрагивали от напора ветра. Потрёпанный белый свитер и бархатная чёрная юбка были разорваны в некоторых местах и покрыты кровью.
Нотт лежал рядом, гораздо больше её, широкие плечи, кудрявая копна, красный шрам на носу и острые черты лица делали его ещё более привлекательным.
***
Восстановление Теодора и Рейвен шло мучительно медленно. Их магия, отданная в тот решающий миг, будто выжгла внутри пустоту — и теперь каждый шаг, каждое заклинание давались с болью.
Теодор часто просыпался по ночам от ощущения, будто его кости наполнены свинцом. Он пытался скрывать слабость, но Рейвен замечала, как дрожат его пальцы, когда он тянется за чашкой с укрепляющим отваром. Иногда он замирал посреди коридора, прислоняясь к стене, — дыхание сбивалось, перед глазами плыли тёмные пятна.
Рейвен было ещё труднее. Её сны превратились в лабиринт кошмаров: то она снова видела вспышку золотисто-алого света, то чувствовала, как её силы утекают сквозь пальцы, то слышала отдалённый крик, который не могла распознать. Она старалась держаться, но иногда, оставшись одна, беззвучно плакала, сжимая кулаки так, что ногти оставляли полумесяцы на ладонях.
Они поддерживали друг друга — молчаливо, без лишних слов. Теодор приносил ей книги, которые она любила, и сидел рядом, пока она пыталась читать, но взгляд её скользил по строчкам, не цепляясь за смысл. Рейвен, в свою очередь, заставляла его есть, массировала ему виски, когда накатывала мигрень, и шептала:
— Мы справимся. Мы уже справились однажды.
Хогвартс восстанавливали с болью и любовью.
Каменные стены, изрытые трещинами, медленно затягивали раны — профессора и ученики накладывали восстанавливающие чары, и те сияли мягким золотым светом, словно шёпот утешения. Витражи, разбитые вдребезги, собирали по осколкам — цветные стёкла переливались в лучах солнца, напоминая о том, что красота может возродиться даже из осколков.
Но каждый шаг по замку напоминал о потерях.
Где-то в углу коридора ещё виднелись обугленные следы проклятий. В Большом зале, где когда-то царил хаос битвы, теперь стояли столы с инструментами и зельями, но воздух всё ещё хранил привкус пепла.
А за замком, на холме, тянулся ряд могил.
У могил собирались ученики и преподаватели. Кто-то приносил цветы, кто-то — маленькие памятные вещицы: перо, книгу, лоскуток мантии. Некоторые плакали открыто, без стеснения, их плечи содрогались от рыданий. Другие стояли молча, с сухими глазами, но в их взглядах была такая глубокая печаль, что она казалась тяжелее любых слёз.
Однажды Рейвен пришла к могиле Добби. Она опустилась на колени, положила ладонь на холодный камень и прошептала:
— Ты был храбрее многих волшебников.
И впервые за дни после битвы её прорвало — слёзы хлынули потоком, а плечи затряслись от горестных всхлипов. Теодор подошёл сзади, положил руку ей на спину, не говоря ни слова. Просто был рядом.
****
Снейп появился незаметно — как тень, скользнувшая между колоннами. Он не искал внимания, не произносил речей. Просто начал помогать: восстанавливал разрушенные участки стен, накладывал защитные чары на ослабленные перекрытия, проверял запасы зелий в лазарете.
Его присутствие вызывало смешанные чувства.
Гарри сначала держался настороженно. Между ними висела тяжесть прошлых обид, недосказанностей, смертей, в которых каждый винил другого. Но однажды, когда они вместе укрепляли фундамент башни, Гарри не выдержал:
— Почему вы тогда помогли Драко?
Снейп замер, его пальцы на каменной кладке сжались.
— Потому что даже в хаосе есть порядок, Поттер. И иногда нужно сделать выбор, который кажется неправильным, чтобы спасти то, что ещё можно спасти.
Гарри кивнул. Этого было достаточно.
Но если Гарри смог найти в себе силы для хрупкого перемирия, то Рейвен не могла.
Она избегала Снейпа. Обходила его стороной в коридорах, ускоряла шаг, если он приближался, отворачивалась, когда их взгляды случайно встречались.
Для неё он был не просто профессором, не просто бывшим Пожирателем, сумевшим искупить вину. Он был отцом — и это делало всё ещё сложнее.
Она помнила годы отчуждения, его холод, его молчание. Помнила, как он смотрел сквозь неё, как будто она была невидимкой. И теперь, когда он пытался заговорить с ней — коротко, сдержанно, но всё же пытался, — внутри неё вскипала горечь.
— Рейвен, — однажды окликнул он её у лестницы.
Она замерла, но не обернулась.
— Я знаю, что не заслуживаю твоего доверия. Но я хочу… помочь.
Она сжала кулаки, ногти впились в ладони.
— Помогать нужно было раньше, — бросила она через плечо и ушла, не дожидаясь ответа.
Снейп остался стоять один. Его лицо, всегда каменное, на миг дрогнуло — будто трещина пробежала по маске. Но он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл прочь, растворяясь в полумраке коридора.
А Хогвартс продолжал восстанавливаться — медленно, болезненно, но неуклонно. И в этом процессе, как в зеркале, отражались судьбы всех, кто его любил: шрамы заживали, но память оставалась.
Рейвен ворвалась в гостиную Слизерина, словно вихрь — плащ хлестал её по ногам, глаза метали молнии, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто ей хотелось швырнуть какое-нибудь заклинание в ближайшую стену. Она резко остановилась у камина, резко повернулась, зашагала в обратную сторону — и так несколько раз, как загнанный зверь.
Теодор, сидевший в кресле с книгой, сразу понял: что-то случилось. Он отложил фолиант и осторожно поднялся.
— Рейвен… — начал он мягко.
— Не надо! — огрызнулась она, даже не глядя на него. — Просто не надо сейчас ничего говорить!
Он сделал шаг вперёд, но она отшатнулась, вскинув руку.
— Нет! Я не в настроении слушать про «всё наладится» или «успокойся». Я в бешенстве, ясно?
Теодор замер, но не отступил. Он знал её — знал, что за этой яростью прячется боль. И знал, что единственный способ помочь — не давить, а дать ей пространство… и в то же время остаться рядом.
Он медленно опустился на край дивана, не сводя с неё взгляда.
— Ладно, — сказал он спокойно. — Не буду ничего говорить. Просто посижу здесь.
Она фыркнула, но больше не возражала. Продолжала метаться по комнате, то сжимая кулаки, то резко взмахивая руками, будто спорила с невидимым оппонентом.
Минуты текли. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены. Постепенно её движения стали менее резкими. Дыхание выровнялось. Она остановилась, прислонилась к стене, закрыла лицо ладонями.
Теодор тихо подошёл, остановился в шаге от неё.
— Расскажи, — прошептал он. — Что случилось?
Она опустила руки, посмотрела на него — и в её глазах он увидел не только злость, но и уязвимость, которую она так старательно прятала.
— Это всё… он, — выдохнула она. — Снейп. Опять пытался заговорить со мной. Опять эти его «я хочу помочь», «я сожалею»… Как будто несколько слов могут всё исправить!
Голос её дрогнул, и она поспешно отвернулась, но Теодор успел заметить блеск слёз в её глазах.
Он не стал говорить банальности. Просто подошёл вплотную, осторожно положил ладони ей на плечи.
— Я понимаю, — тихо сказал он. — Понимаю, как это больно. Но ты не одна. Я здесь. Всегда.
Она резко повернулась к нему, и на миг ему показалось, что она снова сорвётся на крик. Но вместо этого она вдруг прижалась лбом к его груди, сжала ткань его мантии в кулаках.
— Почему всё так сложно? — прошептала она.
— Потому что мы живые, — ответил он, обнимая её крепко, надёжно. — И потому что мы чувствуем.
Он гладил её по волосам, шептал что-то бессвязное, успокаивающее, и постепенно её дыхание стало ровным, а тело расслабилось в его объятиях.
А потом что-то изменилось.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза — и в этом взгляде больше не было ни боли, ни злости. Только отчаянная, обжигающая потребность быть ближе, стереть все границы между ними, забыть обо всём, кроме тепла его рук, биения его сердца.
Их губы встретились резко, почти отчаянно. Поцелуй был жадным, нетерпеливым — как будто они пытались через прикосновения сказать то, для чего не хватало слов.
Теодор прижал её к стене, скользнул ладонью по шее, зарылся пальцами в её волосы. Рейвен ответила тем же — её руки скользили по его спине, притягивали ближе, ближе, будто боялась, что он исчезнет.
Они целовались так, будто от этого зависела их жизнь, будто только здесь и сейчас существовало что-то настоящее — без масок, без обид, без призраков прошлого.
Дыхание сбивалось, сердца колотились в унисон. Теодор подхватил её под бёдра, прижимая к себе ещё крепче, и она обвила ногами его талию, не разрывая поцелуя.
Всё вокруг перестало существовать — гостиная, замок, весь мир. Остались только они двое, их сбивчивое дыхание, горячие ладони, скользящие по коже, и это безумное, всепоглощающее чувство, что даже в хаосе можно найти свой островок покоя.
И когда они наконец оторвались друг от друга, задыхаясь, с пылающими щеками и расширенными зрачками, Рейвен прижалась лбом к его лбу.
Руки парня скользнули под её юбку, нижнее бельё явно мешалось. Его пальцы проникли под ткань, проверяя, насколько она мокрая. Тёплая влага заполнила пространство между его указательным и средним пальцем, он медленно вводил сантиметр за сантиметром, наблюдая за реакцией Рейвен.
Её красные щёки горели, пухлые губы хватали как можно больше воздуха, с языка срывался хрип: «Тео...»
Парень лишь усиливал ритм, нежно входя и выходя из её вагины. Её тихие стоны заполнили пространство, с каждым разом приобретая новый тон. Каждый толчок становился адом, вскоре та не выдержала. Последний, хриплый стон вырвался с её губ.
Рейвен обессиленно опустила голову на плечо парня, рукой сжимая его плечи через ткань рубашки...