Интрига
Лев влюбился в овечку
После бутика с его давящей роскошью Гермионе потребовалась нормальность. Она зашла в обычный супермаркет, где пахло свежим хлебом и моющими средствами. Она механически наполняла корзину — чай, паста, йогурты, яблоки. Простые, будничные вещи, которые напоминали о том, что жизнь состоит не только из шатких альянсов с бывшими Пожирателями Смерти и покупки бальных платьев.
Затем её ноги сами понесли её в книжный. Запах старой бумаги и типографской краски действовал на неё успокаивающе, как целебное зелье. Она не искала ничего конкретного, просто бродила между стеллажами, проводя пальцами по корешкам. В конце концов, она выбрала толстый исторический роман, обещавший полное погружение в другую эпоху и чужие проблемы.
Домой она вернулась, когда за окном уже начали сгущаться сумерки. Разложила продукты, заварила чай, съела бутерброд, стоя у окна. Но привычный вечерний ритуал не принёс покоя. Мысли снова и снова возвращались к платью, висящему в шкафу, к карте особняка Малфоев, к его лицу, озарённому холодной решимостью.
Ей нужно было пространство. Воздух.
Накинув плащ, она снова вышла, сунув в карман пачку сигарет и новую книгу. Парк встретил её привычной ночной тишиной. Морозный воздух обжигал лёгкие, но был чистым и свежим после городской духоты.
Она нашла свою скамейку — ту самую — и села, доставая сигарету. Пламя зажигалки осветило её лицо на мгновение. Первая затяжка была горькой и спасительной. Дым, смешиваясь с паром от дыхания, уплывал в темноту, унося с собой часть напряжения.
Она не открыла книгу. Просто сидела, курила и смотрела на огни города вдали. Послезавтра — понедельник. Они снова увидятся. Будет работа, их обычные перепалки, но теперь между ними будет висеть невысказанное .
Она думала о нём. Не как о коллеге или соратнике по миссии, а просто как о человеке. О том, каково ему должно быть. Вернуться в логово своего прошлого, да ещё и с ней на руках, как живым щитом и символом его нынешней жизни.
Сигарета догорела. Она потушила её и закурила следующую, уже не торопясь. В этом ночном одиночестве, в морозном парке, не было ни страха, ни паники. Была лишь твёрдая, холодная решимость. Они вошли в эту игру вместе. И она сделает всё, чтобы они вышли из неё победителями. И чтобы он... чтобы он снова посмотрел на неё так, как смотрел тогда, на этой самой скамейке, без стен и масок.
Воскресенье, проведённое с Поттерами, было попыткой вернуться к нормальности. Были объедки с воскресного жаркого, смех Джеймса, попытки Джинни расспросить её о «делах со Снейпом» заговорщическим шёпотом и тяжёлый, понимающий взгляд Гарри. Было тепло, уютно и... немного не по себе. Она ловила себя на мысли, что мысленно примеряет зелёное платье и представляет реакцию на него человека, которого в этом доме всё ещё воспринимали как сложную, взрывоопасную загадку.
Понедельник наступил с привычной неумолимостью. Она вошла в кабинет, пахнущий хвоей и озоном, с двумя стаканчиками кофе. Снейп уже был на месте, его спина была напряжена, а перо скрипело по пергаменту с удвоенной яростью. Казалось, воскресенье он провёл, вываривая в себе любое подобие человеческих эмоций, чтобы к утру понедельника снова стать безупречным воплощением чёрной саркастичности.
Она молча поставила кофе на его стол. Он кивнул, не отрываясь от работы. Тишина стояла тяжёлая, налитая невысказанным предстоящим событием.
Гермиона сделала глоток своего кофе, давая себе выдохнуть.
—Я купила платье, — сказала она, глядя на свою кружку. — Для бала.
Скрип пера прекратился. Он медленно поднял на неё взгляд. Его чёрные глаза были пустыми, как два обсидиановых щита.
— Неужели, — произнёс он, и его голос зазвучал низко и ядовито. — И позвольте полюбопытствовать, золотая девочка, каков же ваш выбор для визита в самое логово змей? Алое, словно кровь на снегу, дабы подчеркнуть свою героическую невинность? Или же небесно-голубое, в тон мантии небесной защитницы, спускающейся в ад?
Она не обиделась. Она привыкла. Более того, она почти ждала этого. Это был его способ сохранять дистанцию, его броня.
— Зелёное, — спокойно ответила она, встречая его взгляд. — Тёмно-зелёное. Бархат.
На его лице на мгновение промелькнуло нечто, похожее на искреннее изумление, прежде чем оно снова скрылось за маской сарказма.
—Ах, конечно. Решили сыграть на их поле? Обрядиться в цвета Слизерина в тщетной надежде, что они примут вас за свою? — Он язвительно ухмыльнулся. — Наивно. Они учуют чужую кровь за версту, даже если вы с головы до ног будете залиты зелёной краской. Змеи, Грейнджер, кусают не из-за цвета платья, а из-за его содержимого. А вы для них — самая желанная добыча. Прихорашиваетесь для заклания.
Он повернулся назад к своим бумагам, явно считая разговор исчерпанным.
Но Гермиона не сдавалась. Она подошла ближе.
—Я не «прихорашиваюсь», Северус. Я экипируюсь. Так же, как вы экипируетесь своей... любезностью, — она произнесла это слово с лёгким намёком на сарказм. — Это моя броня. И я буду в ней выглядеть так, как я хочу. Не как жертва, и не как героиня. Как их равная. А может, и выше.
Он снова замер. Затем, не поворачиваясь, пробормотал:
—Вы несёте чушь.
— Возможно, — парировала она. — Но это моя чушь. И мы оба пойдём в это змеиное логово в полной боевой готовности. Даже если моя готовность будет из бархата.
Она вернулась на своё место. В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь в ней витало нечто новое — вызов, который она ему только что бросила. И, возможно, слабое, почти невидимое уважение в его молчаливом согласии с тем, что она, вопреки всему, была права.
***
Рабочая неделя пролетела в странном, двойном ритме. Днём — привычная рутина: пророчества, кофе, перекуры. Но под поверхностью царило напряжённое ожидание. Каждый взгляд, брошенный через кабинет, каждый обмен репликами был окрашен невысказанным: «Завтра».
И вот настал вечер пятницы. Работа была формально закончена, но никто не спешил уходить. Они молча поднялись в кабинет Кингсли, где их уже ждал заказ от самого дорогого портного в Волшебном Лондоне — не мантии, а светские одеяния, достойные бала у Малфоев.
Кингсли, исполнявший роль беспристрастного организатора, указал на две гардеробные.
—Всё готово. Примерьте, последние штрихи.
Гермиона взяла свой чехол и скрылась за одной из дверей. Её пальцы дрожали, когда она расстёгивала молнию. Тёмно-зелёный бархат мягко блестел в свете ламп. Это было не просто платье. Это была её броня, её уверенность, её заявление.
Одевшись и сделав лёгкий взмах палочкой, чтобы поправить волосы, она вышла первой. И застыла.
Северус Снейп стоял посреди кабинета Кингсли, и это был не тот Снейп, которого она знала. На нём не было его повседневной чёрной мантии. Вместо неё он был одет в строгий, идеально сидящий чёрный фрак. Ткань была матовой, без единого намёка на блеск, и поглощала свет, делая его фигуру ещё более высокой и худой. Под фраком — белоснежная рубашка и галстук-бабочка. Никаких украшений, никаких лишних деталей. Это был образ сдержанной, абсолютной власти. Он выглядел опасно. По-аристократически, леденяще опасно.
Он стоял, повернувшись к ней спиной, глядя в окно на огни ночного Лондона. Он слышал, как она вышла, как замерла, чувствовал её взгляд на своей спине. Но он не обернулся. Его пальцы, сжатые в кулаки за спиной, были белыми от напряжения.
— Ну что, Грейнджер? — раздался его голос, нарочито ровный и лишённый всяких интонаций. — Приведены в должный вид?
— Да, — выдохнула она, всё ещё не в силах оторвать от него взгляд. — А вы... Вы выглядите...
— Не важно, — резко оборвал он её. Он не мог позволить ей закончить фразу. Любой комментарий, даже нейтральный, мог сорвать хрупкий контроль.
В этот момент Кингсли, сидевший за своим столом, оценивающе кивнул.
—Великолепно. Оба. Вы произведёте впечатление.
Гермиона сделала шаг вперёд.
—Северус, посмотрите.
Он замер. Каждый мускул в его теле кричал, чтобы он обернулся. Увидел. Но более сильный, животный страх парализовал его. Он боялся того, что отразится на его лице, когда он увидит её. Боялся, что в его глазах вспыхнет что-то большее, чем холодная оценка. Боялся, что его каменная маска даст трещину, обнажив нечто уязвимое и настоящее, чего он не мог позволить себе показать даже здесь, наедине. Эмоции были слабостью, а завтра им предстояло войти в самое сердце вражеской территории.
— Нет, — произнёс он тихо, но так, что слово прозвучало оглушительно в тишине кабинета. Он резко развернулся и быстрыми шагами направился к своей гардеробной, демонстративно глядя прямо перед собой, ни на секунду не опуская взгляд до её уровня. — Интригу следует сохранить до конца. Увидимся завтра, Грейнджер.
Дверь захлопнулась за ним. Гермиона осталась стоять одна посреди кабинета, сжимая в руках складки своего бархатного платья. Он не просто отказался. Он сбежал. И в этом побеге она с болезненной ясностью прочитала то, чего он так боялся сказать вслух. Его страх был красноречивее любых слов. И это понимание заставляло её сердце биться с новой, тревожной и горько-сладкой силой.
Дверь в гардеробную закрылась, оставив в кабинете гробовую тишину. Гермиона стояла неподвижно, всё ещё глядя на то место, где только что был Снейп, ощущая на щеках жар от обиды, непонимания и той странной, щемящей догадки, что заставила её сердце учащённо биться.
Тишину нарушил низкий, бархатный голос Кингсли.
— Он не смотрел на вас, мисс Грейнджер, — произнёс Министр, откладывая перо. Он сидел за своим массивным столом, и его мудрый, проницательный взгляд был устремлён на неё. В его глазах не было ни осуждения, ни насмешки. Лишь глубокая, почти отцовская задумчивость.
Гермиона медленно перевела на него взгляд, сжимая складки бархатного платья.
—Я заметила, — ответила она, и её голос прозвучал чуть хрипло. — Он... он просто не захотел.
— О, нет, — мягко поправил её Кингсли, качая головой. Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы. — Он не смог.
Он сделал паузу, давая ей осознать разницу.
— Северус Снейп — мастер окклюменции. Он десятилетиями обманывал самого.. ну вы знаете, лгал прямо в лицо человеку, который мог читать мысли. Он способен контролировать каждую мышцу на своём лице, каждую случайную эмоцию в своём разуме. — Кингсли вздохнул. — И именно поэтому его нынешнее поведение так... красноречиво.
Он посмотрел на дверь гардеробной, за которой скрылся Снейп.
—Он не посмотрел на вас, потому что боится. Не вас. А себя. Он боится, что всё его железное самообладание, вся его защита, всё это... — Кингсли жестом очертил в воздухе невидимую стену, — ...рассыплется в прах в тот миг, когда он увидит вас. Не коллегу, не бывшую студентку, а женщину, стоящую перед ним в платье цвета его факультета.
Кингсли снова посмотрел на Гермиону, и в его глазах светилось что-то похожее на удивление и огромную, безмолвную грусть.
—Вы проделали долгий путь, Гермиона. Путь, на который, я уверен, не осмелился бы никто другой. Вы не просто заслужили его уважение. Вы... — он подобрал слово, — ...почти что растопили сердце ледяного принца.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и значимые. «Ледяной принц». Такой точный, такой горький и такой печальный эпитет.
— Я не пыталась ничего «растопить», — тихо возразила Гермиона, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Я просто... была собой.
— Именно это и есть самый действенный способ, — мудро ответил Кингсли. — И именно поэтому это так страшит его. Потому что против этого у него нет защиты. Никакая окклюменция не спасёт его от простой, человеческой правды.
Он встал и подошёл к ней.
—Будьте осторожны, дитя моё, — сказал он уже совсем тихо. — Сердце, которое так долго было сковано льдом, может разбиться от первого же прикосновения тепла. И осколки ранят вас обоих.
С этими словами он вышел, оставив её одну в сияющем кабинете, в её прекрасном платье, с новым, тревожным и одновременно прекрасным знанием. Она не просто шла на бал как его напарница. Она несла с собой факел, способный осветить самые тёмные уголки его души. И теперь ей предстояло решить, как этим фактором распорядиться, не обжигая ни его, ни себя.